Два диска

      Солнце ярким красным диском, уже наполовину ушедшим за черную, словно сотканную из самой тьмы, стену, еще висело в небе, бросая последние тоскливые лучи на землю, заливая все вокруг ярко-алым светом.       Томми быстро проскакал по пожухлой траве, залитой сумраком, словно густыми чернилами, и тут же заскочил на лестницу, поднимаясь все выше и выше. Стены вокруг города были просто огромными, и если смотреть снизу, то казалось, будто они подпирают само небо, но мальчишка не боялся. Он даже гордился тем, что может смело свеситься с них и рассмотреть травинки внизу, за что часто получал выговоры от взрослых. А если особо не повезет, то еще и подзатыльники.       Почему-то все считали, что он вечно находит себе только неприятности, что не может нормально существовать без влипания в разного рода приключения, но Иннит знал — это не неприятности, а только начала для геройства. По крайней мере, Уилбур всегда так утверждал.       —Любые, даже самые неприятные ситуации, можно обернуть в удивительное испытание, выйти из него победителем, а может даже героем, которого все будут хвалить — всегда мягко улыбался Сут, после чего родительски трепал Томми по макушке.       И зачем-то, Иннит ему верил. До последнего верил, всегда гордо вскидывал голову, принимая любые повороты судьбы, будто то ссоры с Туббо или нечаянно подслушанный разговор о разгорающейся войне, в которой родной город может пострадать. Том всегда хотел быть героем, он всегда рвался быть впереди, даже несмотря на то, что по жизни был трусом. Он хотел быть значимым для всех и всегда стремился к своему идеалу, не веря, что когда-то может проиграть.       И стоя на городской стене, он не мог позволить себе разрушительные мысли о страхе, о том, что нечаянно поскользнется и упадет. Нет, взрослые всегда говорят ерунду, обидную, но ерунду, он совсем не молокосос — он смелый. И даже поумнее некоторых. И когда-нибудь его имя станет значимым для всего города, его будут произносить с таким же трепетом, как имя Уилбура Сута, будут уважать и союзники и враги.       —Веселишься?       —А-а! — Томми вскрикнул. От неожиданности он наступил на собственный носок ботинка и едва не упал, на залитую мраком траву, но его совсем вовремя схватили за шиворот.       —Учишься летать? — усмехнулся Уилбург, поставив мальчика чуть подальше от края обсидиановых блоков.       Может и не всегда взрослые врут. Иногда полезно их слушаться.       Однако, частенько в голове Иннита умные мысли не задерживались, уступая законное место вспыльчивости и детской наивности.       —Так точно, Ваш-превосходителств, — пробормотал заплетающимся от ватной слабости после недавнего страха языком Томми, цепляясь за отвороты вечно распахнутого пальто, который Уил часто носил поверх мундира.       —Отставить коверкать мое звание, — вздохнул Сут, снова превращая непослушные пшенично-желтые волосы, но причесанные хоть как-то, в гнездо очень неряшливой птицы. —Снова ползаешь на стены, шкоденок?       —Прости… Туббо не верит, что я смогу нести дозор всю ночь, а я поспорил с ним, что смогу! — Томми оживился, по-щенячьи преданно заглядывая в черные глаза, где отражались красные лучи падающего солнца. Закат игрался с подчеркнуто-строгим руководителем ЛаМанбурга, превратив его волосы в медно-рыжие, заставляя золотые нити камзола ярко сверкать.       Иннит чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Его кумир, его объект страстного поклонения — сейчас стоит прямо перед ним, мягко приобняв руками. Пусть Уилбур и раньше никогда не чурался тесного контакта, всегда был открытым и добродушным, но чтобы он выкроил спокойную минутку среди своей сложной работы, да еще и провел её с таким малозначимым человеком в городе.       Нет, Томми всегда знал, что когда-нибудь он станет первым в этой свободной стране, но пока стоит признать факт — он не значит ничего ни для кого. Им даже нельзя манипулировать!       —Знаешь, я предлагаю тебе спуститься, — тихо произнес Сут, не сдерживая теплую улыбку. Слишком нескрытая симпатия светилась в глазах Тома. —Спуститься, поужинать…       —Нет, я обещал Туббо нести дозор всю ночь! Тем более, если вдруг на нас нападут, я хочу быть первым, кто наподдаст этим несносным приверженцам консервативного режима. Я их вот так — ух! А потом еще вот оттуда — р-раз, и потом, когда они будут думать: «О нет, засада, кто же на нас напал!» — я с другой стороны с луком — хоба. И тут вы со стен такие — вжух, — на веревках, как спецназ, — вдохновленно рассказывал Томми, размахивая руками и кулаками с такой опасной быстротой, что Сут уже готовился уходить с синяками, и бегая по стене туда-сюда. —Дрим приходит на рассвете с белым флагом, а мы запишем наши имена в историю, как великие победители!       —Тебе только книги писать, — прыснул Уилбург, вглядываясь в темнеющую даль. Там дальше, по уходящей в немыслимые глубины стене, один за одним зажигались сигнальные костры. —Стой, Томми.       Мужчина успел перехватить парня раньше, чем тот успел заехать по смуглому лицу революционера, и, нагнувшись, прижался прямо к щеке едва дышащего от такого счастья Иннита.       —Смотри, какие большие просторы. Видишь эти поля? Когда-нибудь, мы выстоим. Это все станет нашим, по праву нашим, будем заниматься здесь своими делами строить свое независимое королевство, полное справедливости и равенства.       —Да…. — с придыханием прошептал Томми, полный щенячьей радости.       —И когда-нибудь придет время. Ты будешь помогать нам править этой землей. А может вырастешь настолько, что будешь сам правителем. Ты умный, Томми, ты замечательный мальчик, я еще не встречал таких хороших. Поверь мне. Пусть ты очень суетливый, но ты очень отзывчивый и милый, потому я рад, что мне выпала честь познакомиться с тобой.       Томми аж засиял. Его глаза радостно блеснули и он, забывшись, тут же обнял Уилбура, уткнувшись носом в его грудь. Пусть от пальто и мундира пахло сырой землей, порохом и пылью, что захотелось чихать, Иннит был по-настоящему счастлив жить в одно время с таким человеком. Легендой, как требовало сознание называть Уила.       Его только что назвали не глупым ребенком, а стоящим чего-то на этом свете! Сут всегда видит в нем потенциал!       —А теперь, раз ты мудрый руководитель, скажи мне, что будет, если мы будем стоять на стене, продуваемой всеми ветрами?       —Заболеем? — попытался угадать Томми.       —Конечно! А нам, правителям, нельзя болеть, нам еще спускаться по стене, как ниндзя, чтобы прогонять прочь врагов.       —Да-да, идем скорее вни… Но… Но как же спор? — Иннит тут же загрустил. —Я не хочу проигрывать в нем!       —Я скажу, что это был мой приказ, освободить тебя от поста дежурного. Сам назначу тебе день и даже дам Туббо последить. А сейчас идем вниз. Там у нас теплый костер, ужин. И я написал новую песню.       Как же легко было угодить юноше! Всего пара слов, и он довольно преодолевает ступеньки, готовый к новым свершениям.       Особенно, если мотивировать его целой песней Уила. В ЛаМанбурге любой знал, что Сут мастер в исполнении своих и чужих произведений. Он пел задорно, когда думал, что его никто не слышит, пел возле костра, вечерами, напоминая, как он дорожит своей нацией и своими друзьями.       Напевал что-то, подбадривая тех, кто был ранен или слишком опечален душевными переживаниями. Пел даже во время боя, поднимаясь смело, во весь рост, и за Уилбургом хотелось идти.       Тогда-то вечером, Сут отдал ему, маленькому Томми, самое ценное, что только было когда-либо в жизни белобрысого парня. Две пластинки, на которых опрятным мелким почерком были выведены вместо матричного номера глупые название и лишь три буквы.       ВбС.       Уилбур Сут.       Иннит помнил, как долго выклянчивал для себя хотя бы минутную запись чудесного голоса Уила, безнадежно следуя за кумиром по пятам с совсем простым требованием. Мальчик хотел сохранить для себя пусть даже столь странную, но память о смелом, героичном и несравненном добром генерале Манбурга.       Ведь Томми — он не глупый мальчик. Наивный, но совсем не глупый. Он просто знает, что когда-нибудь они все умрут. Что дни скоротечны, и если хочешь оставить память о каком-нибудь событии, лучше сделать это прямо сейчас, не жалея ни о едином действии.       Ведь придет срок, и жалеть будет просто некогда.

***

      —Томми? —дверь в комнату тихо приоткрывается. Туббо тихо проходит на балкон по мягкому ковру. —Мы ведь договаривались… — парень вздыхает, видя, как его лучший друг, сидя на узких перилах, свесив ноги, смотрит опечаленными глазами в небо. Там бегут облака, и ветер, порывами опускаясь к земле, порой врывается в маленькую комнатку, занося с собой и ласковое пение. —Ты обещал выкинуть пластинки, Томми!       —Я помню. Я знаю, — мальчик смотрит в небо, словно надеясь там найти хоть какие-то ответы на те немые вопросы, что он задает каждый день.       Почему ему пришлось так рано повзрослеть?       Почему жизнь была так жестока с ним?       —Я знаю, — повторяет он, не обращая на Туббо должного внимания. —Я просто не могу.       Расстаться с прошлым больно.       Расстаться с теми моментами несомненно тяжело.       Уилбур обещал, что Иннит станет героем. Но похоже, сейчас он лишь маленький трус. Том не смог спасти даже самое ценное в его жизни, и через сколько рук прошел дорогой ему голос Уила.       Того самого, кто в последний момент выглядел хуже смерти. Чьи глаза сверкали лишь чистым безумием.       Кого было не спасти.       Из двух любимых дисков остался в порядке только один. Изрядно покоцанный, заедающий и шипящий, но слишком родной, чтобы Томми мог легко его выкинуть.       Туббо вздыхает снова, садится на перила, опираясь на плечо самого близкого друга на всем пространстве мира и тоже возводит взгляд к небу.       Уил все еще живет с ними. В их сердцах.       Даже Смерть не смогла вырвать образ гордого, такого странного и уважаемого всеми революционера.       Табо закрыл глаза и представил, будто Сут сейчас стоит рядом, в своем небрежно накинутом, незастегнутом пальто, напевая теплым, родным голосом гимн страны, что без него никогда не будет существовать. Мой ЛаМанбург, Мой ЛаМанбург…