Голос

      Голос был не всегда.       Вокруг неё вообще было много голосов. Постоянно раздавались то близко, то далеко. Люди ходили рядом, переговаривались, кричали что-то друг другу, приказывали. Всё между собой. К ней обращались только с ненавистью, возмущением или криком гнева. Не совсем к ней, конечно. К этому куску кристалла, который видели. Немного к тени внутри, но обезличено. Словно там не человек сидел.       «Титан».       «Монстр».       «Женская особь».       «Убийца».       Никогда – «Энни». В общем-то, Энни она уже перестала быть, потому что словно срослась с этим камнем, стала его частью и теперь, наверно, не отделить.       Внутри не было тьмы и света. Что-то между – неясная поддетая дымкой серость, словно вот-вот откроешь глаза после дрёмы, но этого никак не происходит. Звуки доносились как из-за толстой стены – приглушенно и гулко, порой совсем тихо. А само тело застряло между ощущением полёта, когда подпрыгиваешь на кровати слишком высоко, и ощущением прыжка в воду, когда до дна ещё далеко, а воды над головой уже много.       Поэтому иногда Энни чувствовала себя самим кристаллом – без тела внутри. И, казалось, говорящие видели её как-то также.       Голоса злились на неё, скорбели рядом, возмущались, ныли, негодовали и даже проклинали. Но не её саму, а лишь форму, оболочку, образ, который видели своими глазами или слышали от выживших очевидцев.       Был, конечно, голос, который Леонхарт слышала лучше всего. Будто говорящий стоял ближе, хотя на самом деле нет. Она стояла также, как многие военные, не делая пару решающих шагов до самого кристалла, словно в любую секунду оттуда вырвется тот самый монстр, каким её видели теперь.       Голос был знакомый, поэтому, наверно слышался лучше. Энни точно не знала. Да и обращались к ней напрямую – и ни к кому больше. К Энни Леонхарт, а не монстру, который как отложенный взрыв запечатан в куске непонятно чего.       Но даже так говорящая чуть отстранялась. Говорила Энни, но не совсем верила, что внутри громадины именно она. Поэтому обращалась как-то аккуратно, ко всему кристаллу разом, но имея в виду не образ чудовища, ответственного за гибель людей, а конкретного человека – свою бесячую соседку с хламом в комнате.       В окружении ненависти и презрения голос Дрейс казался даже приятным. Хитч никогда не рассказывала что-то важное, просто делилась бессмысленными сплетнями и слухами, жаловалась на еду или очередного сослуживца. Энни тонула в потоке чужих имён и незнакомых ситуаций, даже не пытаясь зацепиться за что-нибудь или хотя бы запомнить всё рассказанное.       В этой поддетой дымке темноте было приятно, что был хоть один человек, который знает её лично, обращается напрямую и не ненавидит.       Но был, конечно, ещё один голос. Тихий, находившийся где-то совсем рядом.       Безусловно не все обходили её за несколько метров, но подходили обычно с одним желанием – пробиться сквозь наспех созданной крепости. Взрывали, били молотками и кольями, звали самых сильных, расспрашивали самых находчивых. Касались её кристалла в надежде разрушить.       А однажды кто-то даже плюнул.       Энни не было больно, но она всё чувствовала. Ощущала, словно поверх её собственной кожи есть ещё одна – плотная и лишенная осязания или болевого порога.       И тот плевок Энни тоже почувствовала. Было так странно ощущать его. Ей должно было быть мерзко, но было, скорее, никак. Она просто это запомнила. Врезалось в память сильнее, чем взрывчатка, колья, молотки и даже шальной выстрел. Пуля отрикошетила, но никто не пострадал.       Плюющий стоял несомненно ближе того говорящего. Потому что в нём кипела ненависть и бессилие. А говорящий был спокоен, как штиль на море.       — Сегодня, — говорил голос. — Мы, кажется, убили последнего титана.       Энни зажмурилась, если бы могла. А так просто в полной пустой темноте с плотной пеленой, мешающей слышать всё, она и вздрогнуть не могла. Хотя невероятно удивилась – неужели вы узнали об этом мире чуточку больше? Голос об этом не говорил.       Он вообще выборочно подходил к темам для разговоров. Если, конечно, подобное считается разговором – один собеседник молчит, не в силах и слова вымолвить.       — Сегодня мы учились стрелять, — говорил голос. — У меня получается пока не очень.       Энни не знала, каким стал мир без неё. Время для неё шло в причудливом темпе, то произвольно ускоряясь, то замедляясь до тошноты. Иногда Хитч радостно сообщала, что переодевается в летнюю форму, а в ней в разы легче. Хотя Энни казалось, что ещё вчера Дрейс ныла про жару в городе, от которой изнывает этим летом.       Но Леонхарт заметила – по голосу можно ориентироваться. Он не приходил по чёткому расписанию, но свои особенности посещений всё же были.       Например, он выбирал вечер, когда все отставали от кристалла. Всё меньше и меньше с ней пытались что-то сделать, но иногда какой-нибудь важный и напыщенный полковник оглядывал кристалл и рассуждал вслух обо всём подряд, кидая едкие комментарии о Леонхарт. Под вечер такие типы исчезали, а место, где она находилось, погружалось в полутьму от факелов. Энни это не видела, но ощущала. Иногда казалось, что она правда всего лишь спит и в любой момент может открыть глаза.       Именно в этой тишине раздавался голос.       — Привет, Энни, — говорил он всегда тихо и чуть замолкал. Наверно, говорящий очень хотел услышать ответ, но знал – это невозможно. А от паузы отказаться не мог.       Энни про себя всегда отвечала. Ей нравилось, что кто-то в этом мире ещё называет её по имени и произносит его таким ласковым голосом.       Леонхарт не могла понять, что её так цепляет в этом едва ли не шепоте. Потом осознала – говорящий будто улыбался, произнося эти слова. Поэтому фраза казалась шершавой, приятной и тёплой. Она эхом разносилась внутри Энни, а сама Леонхарт становилась полой и огромной, повторяя очертания кристалла. А потом резко – ничем, но существующим ради этого «привет, Энни».       — Сегодня мы впервые ели морскую еду, — говорил голос. — Море…продукты. Так это называется.       И Энни гадала – вы дошли до моря? Леонхарт не испытывала голода, как и жажды. Да и вообще ничего не хотела. Но почему-то от воспоминания о запеченной рыбе живот сводило судорогой. Хотя Леонхарт порой даже не понимала, где именно её живот.       Голос рассказывал много. Говорил про разведкорпус, про её бывших товарищей. Леонхарт по словам понимала, кого больше нет. Райнер и Бертольд мертвы? Что стало с Кристой? И кто такая Хистория? Куда подевалась Имир?       По осколкам Энни склеивала мир, который жил без неё. Голос как бы встраивал её в это неумолимое течение жизни. Одного разговора хватало, чтоб она вновь стала частью этой повседневности. Хотя бы на долю секунды.       Голос раздавался не каждый день. Иногда он пропадал неделями, и Энни словно растворялась в пустоте. Ей не нравилось это чувство. Было похоже на ощущение, когда идёшь ко дну. Только дышать не надо, да и не можешь, а вместо обволакивающего спокойствия воды – до боли оглушительная тишина.       В такие дни время становилось невыносимой пыткой. Энни ощущала течение тысячелетий в себе, в тонкой нити, что связывала её с чем-то огромным и всеобъемлющим. Она принадлежала этому течению, пришла оттуда и уйдёт в этот поток, когда придёт время. Продолжит свой путь. Но напоследок хотелось услышать тот голос – и Энни старалась зацепиться за реальность.       Её собственное сердце становилось часами, мерно отсчитывающим минуты. Секундные тик-так раздавались где-то в самой глубине кристалла, и разносились гулким эхом до самых краев. Может, так он наконец разобьётся, и она вырвется из этой клетки?       Но когда голос раздавался вновь, то Энни сразу чувствовала своё тело, надёжно спрятанное в кристалле. И сам кристалл тоже ощущала – большой, громоздкий, твёрдый и нерушимый. Крепость, которую никаким штурмом не возьмёшь. Но они не одно и то же. Есть Энни с её застывшим мягким и тёплым телом, а есть – кристалл с его холодом, нерушимостью, блеском и твёрдостью.       Говорящий был из тех, кто не собирался ломать её крепость. Даже не касался, не старался вызволить насильственно. Даже не просил об этом, словно зная, что это вне власти Энни сейчас. Он просто говорил с ней.       — Энни, — говорил голос. — Сегодня я вернулся с твоей родины.       Энни внутри сжалась. Если бы она дышала, то сейчас воздух кончился бы в лёгких. Если бы она могла смотреть, то сейчас всё вокруг потеряло бы резкость.       Как тебе моя родина, голос? Возненавидел ли ты меня за неё? А её – за меня?       А встречал ли ты моего отца, голос? Ах, ты же не знаешь про моего отца. Но вдруг мимо тебя прошёл старик с грустными глазами – наверняка проходил. Это был он, мой отец, он ждёт меня там, на моей родине, откуда ты сегодня вернулся, голос.       Но ответить она, конечно, не могла. И поэтому просто надеялась, что от бешенного ритма в груди кристалл покроется трещинками и разобьётся на тысячи осколков, дав ей наконец вдохнуть полной грудью.       — Твоя родина не похожа на мою, Энни, — говорил тихо голос.       И это правда, думала Леонхарт. Твоя родина, голос, похожа на фермерские угодья – а вы в ней скот за оградой.       — На твоей родине так много счастливых людей, — говорил голос.       Энни хотелось возразить. Вырваться из пустоты и закричать.       — На твоей родине, — говорил голос. — Так много детей. Они смотрят на чистый горизонт, и не видят стен, как мы в детстве.       Иногда Энни хотелось, чтоб говорящий сделал эти пару робких шагов и коснулся её кристалла. Ей просто необходимо было ощутить прикосновение незнакомой спустя годы знакомой руки. Она бы не почувствовала в полной мере, конечно, но даже такой мелочи достаточно. Словно это то самое прикосновение, которое снимет чары, как в сказке.       — Скажи, Энни, тебе тоже было страшно смотреть на мою родину с такой высоты? — спрашивал голос.       Он переходил на шёпот.       — Потому что мне – да, — продолжал он.       С той огромной высоты, доступной лишь единицам. Отнюдь не счастливчикам.       — Я стоял посреди улиц, на которых ты выросла, — говорил голос, сжимая зубы до скрипа. — И рушил дома, в которых жила ты и твои знакомые.       И он становился тише, ломался, почти исчезал.       — Ты могла знать тех людей, говорить с ними каждый день, дружить и любить. А я – высился над ними, словно бог, решающий судьбы.       Энни вновь становилась словно всем кристаллом, а внутри – взрывалась. Если бы камень мог плакать, то так и было бы.       — Ты тоже думала об этом, Энни?       Мальчик, который больше всего ненавидел войну, стал ею. Поэтому сидел перед ней в полутьме этого помещения и плакал, не стесняясь ни слёз, ни всхлипов, ни слов, произнесенных дрожащим хриплым голосом. Энни почему-то знала – дело не в том, что она в кристалле. Просто он действительно хотел рассказать это именно ей и никому больше. Даже если она всего лишь кусок камня.       Ей хотелось самой стать голосом – только им, невидимым и невесомым – и ответить ему: да. Она думала об этом. Она плакала – каждый день, пока была взаперти собственной крепости. Каждый раз, проходя по улицам это странного мира. Каждый раз, когда смотрела вниз и видела людей до неприличия хрупких и понимала свою силу, непоправимость движений и весомое преимущество.       Но Энни оставалась безмолвной, а голос уходил. Будто бы растворялся, оставляя после себя эхо слов. Они разносились внутри, ударялись о стенки кристалла и рикошетом задевали её, пронзая насквозь. Время опять растягивалось до неприличия.       Однажды мир завибрировал – одновременно внутри и снаружи. С такой силой, что Энни на секунду почувствовала себя частью того огромного потока, целой системы, листком на огромном дереве со спутанными ветвями в самой вышине и переплетенными корнями в самой глубине земли. И в этот миг она впервые не только ощутила кристалл, но и почувствовала. Каждый его выступ, каждую грань, как собственную кожу, собственные руки и ноги. Ощутила эту махину и одновременно саму себя – крохотную, хрупкую, забывшуюся полусном.       Кристалл стал ломаться. Трещинки побежали по его корпусу, делая несколько кругов. Они причудливым узором растекались по глыбе, медленно обрастая ответвлениями во все стороны. Мир будто трясся в агонии, причем был сразу внутри Энни и где-то вдалеке, снаружи. Ему вторил крик, полный то ли ярости, то ли скорби. Даже неясно было – кричал мужчина или маленькая девочка.       А трещинки расползались, углублялись, скрипели натужно. Кристалл лопался, словно сжатая в ладони керамическая игрушка.       Леонхарт даже на секунду испугалась, что сейчас разобьётся вместе со всем камнем. Станет десятком нелепых кривых осколков, которые уже не собрать и не склеить. У этого был только один плюс – фальшивая темнота, поддетая дымкой, сменится настоящей. И все звуки сойдут на нет, навсегда лишив её голоса.       За это Энни и ухватилась. Последние кусочки кристалла расходились, разбивались так, словно были обычным стеклом.       Энни впервые открыла глаза и жадно глотнула воздуха, не веря в спасение.       Голос, думала она.       Я должна теперь услышать его голос. Всё остальное неважно.       А мир словно начал умирать.