Сердцу не прикажешь

Иконы смотрят с полок, покрытых пылью, на толпу, отдавшуюся моменту. Слишком резкий свет дешёвого стробоскопа режет глаз. Тяжёлый запах алкоголя и жирных закусок въелся в стены, заполнил щели в оконных рамах и между неумело положенными плитками ламината, надёжно прилип к одежде каждого человека, находящегося в этой маленькой, душной квартирке. Ритмичные песни без особого смыслового содержания вызывают зуд во всём теле. Вот только Бакуго не понятно: он хочет танцевать или врезать импровизированному диджею. Кацуки почти выворачивает наизнанку из-за общей атмосферы и, возможно, из-за тёплого пива. Он хочет сбежать в уютную тишину своей однушки. Каждый пронзительный, пьяный возглас, будь то подобие пения или обычный крик, вбивает гвоздь в крышку гроба терпения Бакуго. Откуда-то со стороны слышны свист, хлопки и возбуждённые восклицания, Кацуки невольно смотрит. Смотрит и тут же жалеет: он явно не хотел увидеть, как какая-то девчонка( "Круглолицая"– решает для себя Бакуго), которой едва перевалило за восемнадцать, впрочем, как и всем им, танцует на коленях Деку. С губ соскальзывает ругательство, затем ещё одно. Кацуки думает, что ненавидит судьбу, из раза в раз сводящую его с Мидорией Изуку. Сколько лет прошло с их последней встречи? Около трёх? Кацуки отдал бы что угодно, только бы не видеться ещё столько же, а лучше – всю жизнь. Дело не в том, что ему не нравится Деку. Бакуго не нравится то, что он чувствует из-за этого мальчика: скручивание живота, дрожь в коленках, неспособность ясно мыслить. Всё это – слабость, запретный плод, который он не может позволить себе даже попробовать. Он не может позволить себе такую уязвимость, не тогда, когда жизнь ебёт любого, кто недостаточно осмотрителен, чтобы держать вокруг себя бетонные стены. Бакуго прошёл через это однажды, ему хватило сполна. Он залпом допивает пиво: будет плохо, да и чёрт с ним, лучше уж пусть тошнит, лишь бы не чувствовать, как новое воспоминание рассекает острым скальпелем все старые, непривильно зажившие раны, лишь бы не чувствовать, как каждая клеточка тела наполняется уродливой ревностью, на которую, как он думает, у него не имеется права. Бакуго до боли сильно зажмуривает глаза – не помогает. Мозг услужливо рисует картину: Круглолицая плавно двигает бёдрами, медленно одной рукой проводит по подтянутой груди, а другой– обнимает за шею, она льнёт всем телом к Изуку, будто стараясь слиться с ним в одно целое. А что делает Деку? Хватает за талию? Краснеет, как мальчик, который никогда не общался с девчонками? Что? Кацуки не знает: не успел разглядеть. Кацуки нужно знать, нужно до боли в костях. Кацуки снова смотрит, возможно, пристальнее и дольше, чем следовало бы. Он старается сосредоточиться на наблюдении за языком тела Мидории, за эмоциями, но быстро сдаётся– это просто невозможно. Бакуго изучает его от макушки до пят: волосы всё такие же дикие, непослушные, кажется, Деку продолжает красить их в дурацкий изумрудный цвет, под глазами залегли мешки, а веснушки немного потускнели. Тонкая шея, подкаченная грудная клетка, узкая талия, мускулистые в меру бёдра– Кацуки спускается взглядом ниже и возвращается назад, чтобы, портрет, который он нехотя вырезает на сердце, получился точным до мелочей. Бакуго представляет, будто проводит пальцами по плавным изгибам тела, по грубым рубцам на предплечьях, по пухлым щекам. Кацуки любуется им как самым удивительным экспонатом в музее: сделать что-то большее рука не поднимется, страшно ведь. Страшно повредить, испортить, страшно быть наказанным, страшно стать одержимым. Поэтому Кацуки кормит себя сладкими фантазиями, ощущающимися кислотой, разъедающей глотку, пищевод, а за ним и всё остальное. Глаза Бакуго горят ярче адского пламени, и Мидория, по всей видимости, ощущает иллюзорный ожог, оставленный этим взглядом: он поворачивает голову прямо в сторону Бакуго, зрачки расширяются при узнавании. Кажется, что невидимый провод, соединяющий их всю жизнь, оголяется, начинает искриться. Момент длится недолго. Кто-то кричит:"Время вышло." Изуку вынужден отвернуться. Снова. Кацуки раздражён, Кацуки разбит, но Кацуки виноват в этом сам. Если бы Бакуго не пытался в своё время превратить жизнь Мидории в кошмар на яву, если бы он не пытался поселиться в голове мальчишки в виде демона в свои четырнадцать, он бы, вероятно, сейчас смог подойти к нему, вероятно, он смог бы снова сказать "привет" и задушить Мидорию в объятиях. Изуку два раза хлопает по плечу вошедшую в раж Очако, губы которой расплываются в широкой экстатической улыбке. Она целует Мидорию в щёку, а после уходит куда-то под громкий девичий хохот. Изуку не выглядит счастливым. Изуку сжимает кулаки, сжимает челюсти так сильно, что, возможно, его зубы могли бы вылететь под таким давлением. Раздаётся злополучный вопрос:"Правда или действие?". Кацуки выбегает в подъезд. Холод, резко контрастирующий с духотой квартирки, заставляет поёжиться. Подъездная лампа, тускло светящая, успокаивает своим мерным жужжанием. Бакуго откидывается спиной на обшарпанную зелёную стену. Сейчас ему так наплевать на то, сколько бычков об неё было потушено, на то, что она вся в чём-то уляпана. Грязную рубашку можно постирать, это меньшая из проблем Кацуки. Бакуго зажимает переносицу пальцами, пытаясь отогнать надвигающуюся головную боль– первую из причин, по которой он ненавидит университетские тусовки. Вторая, к слову, заключается в том, что слишком часто во время них происходят нежелательные встречи, слишком часто на них случается то, что никогда не должно было. Обычно слишком много дерьма после них приходится разгребать. Сегодняшняя вечеринка – яркий тому пример. Входная дверь тихо скрипит, если честно, звук больше похож на последний хрип утопающего. –Эй, Каччан, будешь?– голос, не перестававший быть родным ни на секунду, больше похож на пронзающее сердце копьё, остриё которого смазано ядом. Слишком больно возвращаться к тому, что было оставлено, сброшено, как балласт, кажется, целую вечность назад. Кацуки с сомнением смотрит на помятую пачку самых дешёвых сигарет, протягиваемую Изуку. Горькая усмешка расползается по лицу Бакуго: он не знает, как правильный Изуку стал таким. Кацуки отмечает шрамы на запястьях и мозоль на среднем пальце, которая образовывается, когда человек слишком много пишет. Он ничего о нём не знает. Горло само собой сжимается, затрудняя речь: –Не думал, что наш первый за несколько лет разговор будет таким. –Ну, что бы ты ни думал, он такой, какой есть– Бакуго не смотрит на Изуку, но чувствует в его голосе добрую ухмылку, которую хочется стереть то ли ударом, то ли поцелуем. Курение вредно. Курение опасно. Курение вызывает зависимость, прямо как Изуку, но Бакуго всё равно. Сейчас Бакуго думает, что может переступить через собственные принципы и границы. –Ага, давай, Деку., Изуку удивлённо хлопает глазами– тут же протягивает зажигалку и сигарету. Он предложил шутки ради: Бакуго ведь всегда был известен как человек, придерживающийся здорового образа жизни. Изуку не знает, что движет Бакуго, но кто он такой, чтобы осуждать Кацуки за какой-либо из жизненных выборов? Кацуки поджигает спрессованный табак, завёрнутый в противную на ощупь бумагу. Дым щекочет нос, от чего Бакуго морщится. На кончике сигареты пляшет ярко-оранжевый огонёк, кажется, –самое яркое, что на данный момент есть в жизни Кацуки. Бакуго делает пробную затяжку. Первая– всегда неприятная, он закашливается. Дым жалит лёгкие, вызывает зуд в горле и пробуждает желание бросить тлеющую никотиновую трубочку в банку-пепельницу, заботливо кем-то оставленную для таких как они с Изуку. Но, кажется, желание Кацуки поймать волну расслабления куда сильнее, чем отвращение. А возможно, это просто желание подольше постоять рядом с Мидорией: нет сигареты– нет причины оставаться. Вторая затяжка легче. Последующий затяг оседает кислотой на языке. Второй затяг на вкус как вереница неправильных решений, как сожаления. Бакуго сказал бы, что это вкус раскаяния, но он не верит в эту концепцию. По крайней мере сейчас. По крайней мере Кацуки пытается себя убедить в этом. Затяг похож на то, как ощущается ложь: и чужая, и собственная. Кацуки слишком хорошо знает, как враньё чувствуется на губах, как оно обволакивает чем-то склизко-мерзким сердце. –Ну как ты, Каччан?– вопрос разрывает хрупкую тишину в клочья. Бакуго мог бы выдать целую тираду о том, что ему неимоверно херово, о том, что он чувствует, как из-за этой встречи медленно расщепляется, рассыпается. Но он лжёт всю жизнь, сколько себя помнит: "Ты мне не нужен, тупой Деку" "Я ничего не боюсь" "Мне не нравится ваша дружба, чёртовы статисты" –Всё нормально– он хочет вывалить всё, что копилось и тухло в груди несколько лет. Но Бакуго лжёт и сейчас, хотя не хочет. Ложь– отличный защитный механизм по мнению Кацуки. Она укрывает самое сокровенное от окружающих, не видящих дальше кончика носа. Людям ведь незачем знать, что у Кацуки боязней полным-полно, что главная из них– встреча с Изуку. Бакуго хочет, чтобы его воспринимали как бесстрашного человека, идущего напролом, а не как мальчишку, боящегося остаться позади всех, позади Деку. Бакуго Кацуки – символ победы, а не уязвлённого эго, детских травм и глупых страхов. Вот только от себя правду не скроешь, а Изуку отнюдь не обычный человек, он всегда читал Бакуго лучше, чем кто либо: –Лжёшь– уверенно заявляет Изуку, будто не было разлуки, будто он знает Бакуго наизусть. –Лгу– Кацуки не может удержаться от тихого, разбитого смеха. Бакуго готовится в очередной раз рассказать монолог, призывающий оставить чушь про эмоциональную честность кому-нибудь другому, кому-нибудь, кто не боится впускать орды людей в свою душу, кому-нибудь, кто не боится быть высмеяным за чувства, кому-нибудь, кто не заколачивает сердце досками и не вешает на него свинцовый замок. Бакуго соткан из лживых "я в порядке" и гротескных криков– так проще, так легче. Так ведь? Бакуго уже и сам не знает. – Ты не изменился в этом, Каччан. Я скучал. Бакуго старается придать лицу самое невозмутимое выражение, какое только может, но получается гримаса не то отвращения, не то нежности. От третьей затяжки начинает подташнивать и гудит голова(или это из-за слов Изуку?). Она тяжёлая, такая же как чувство вины, смешавшееся с его кровью, текущее по каждой вене, артерии, по каждому капилляру. Бакуго подавляет очередную нервную усмешку, превращающую губы в кривую, почти ломаную линию. Хочется задать так много вопросов: "Где ты был?", "Ты ненавидишь меня?", "Ты в порядке сейчас?", "Сможешь ли ты полюбить меня?" Выходит лишь тяжёлый выдох. Кажется, нужно кому-нибудь выговориться. Но кому? Единственный человек, которому он мог бы позволить залезть в свою черепушку –Деку– совершенно точно ненавидит его. Конечно, есть Киришима, но они ещё не настолько близки, чтобы Кацуки позволил увидеть ему эту размягчённую процессом гниения сторону себя. И конечно же он не верит, что Изуку может чувствовать к нему что-то кроме желания начистить рожу после всего того, что Бакуго заставил его пережить. Кацуки обзывал его. Кацуки избивал его. Кацуки сказал Деку спрыгнуть с крыши, когда они закончили восьмой класс. В то время Бакуго просто не знал, как по-другому заставить Изуку остаться. Он думал, что, если сломать внутренний стержень Мидории, отобрать у него веру в себя, как жители Афин отобрали у Ники крылья, не желая, чтоб она улетела, Изуку останется рядом с ним. Кацуки не хотел снова видеть спину Деку, как тогда, когда им исполнилось по шесть лет, и вся семья Мидория пропала с радаров. План Кацуки с дребезгом провалился. –Я тоже скучал, ботаник.– голая правда звучит непривычно – Ты думал я это скажу?– сарказм неубедителен в лучшем случае, но всё же так лучше. Кацуки на автомате делает следующую затяжку, вкус больше не чувствуется. Он держит дым в лёгких, пока они не заболят. Он выдыхает Мидории прямо в лицо. Их носы почти соприкасаются. Краешек губ Мидории подёргивается в подобии улыбки, а глаза наполняются чем-то неразумно мягким. Ноги Бакуго похожи на размякшую вату, сердце заходится в неистовом ритме, разгоняя кровь. Ладони потеют сильнее, чем когда-либо, и Кацуки думает, что если бы пот был нитроглицерином, то здесь бы всё взорвалось. Изуку запрокидывает голову. Их взгляды встречаются. Снова. Бакуго больше не может просто любоваться издалека. Бакуго не замечает, как наклоняется ещё ближе, не замечает собственную заминку– невербальный вопрос о согласии. Зато он замечает, как их губы соприкасаются: его мягкие, нежные и потрескавшиеся Изуку. "Ботан снова забывает позаботиться о себе,"– отмечает Кацуки. Первые секунды они просто стоят, прижавшись друг к другу, дыша друг другом, разжигая огонь. Мидория медленно перемещает руки к светлым, слишком жёстким от плохой воды и лака для волос прядям, он запутывает в них пальцы, Кацуки хочет остаться в этом положении навсегда. Но пламя нужды слишком обжигающее: либо прыгай в него с головой и сгорай до тла, либо держись на расстоянии. Бакуго прыгает. Он прижимается ближе, раздвигает бёдра Изуку своей ногой, вырывая из него тихий стон. Бакуго хочет больше подобных звуков, Бакуго хочет больше контакта, ему нужно почувствовать кожу, язык, влажность чужого рта. Мидория прикусывает, недостаточно сильно, чтобы причинить боль, нижнюю губу Кацуки, как бы прося приоткрыть рот, и Кацуки охотно подчиняется, возможно, впервые за много лет. Это грязно: языки скользят друг по другу, руки одного блуждают по телу другого, из горла то и дело вырываются слишком откровенные для подъезда многоквартирного дома звуки. Изуку через тонкую футболку рисует узоры на спине Кацуки, Изуку разрывает поцелуй, доверчиво подставляя шею, пытается втянуть больше воздуха. И Кацуки берёт всё, что даёт Деку: он оставляет плеяду поцелуев от уха до острой челюсти, он проводит носом по изгибу плеча, будто принюхиваясь, и ненадолго всасывает кожу там, где пульс чувствуется лучше всего, оставляя маленький след. Бакуго не курил траву, Бакуго даже не пьян, однако думать ясно он абсолютно не может, кажется, что мир вокруг разрушается. Соседняя дверь скрипит: единственное предупреждение о том, что сейчас кто-то выйдет. Бакуго с ошалелыми глазами отпрыгивает от Мидории. Это похоже на последний залп фейерверка, на конец сказки. Какая-то девчонка, прощаясь с мамой, выбегает из тихой квартиры, даже не замечая их. У ног Изуку– два окурка, давно потухшие. Они снова совершенно одни. Кацуки зажимает голову руками. Бакуго думает, что в конце концов слабаком оказался именно он, из-за неспособности в более раннем возрасте принять тот факт, что Деку делает его слишком открытым, принять, что Деку проник ему под кожу. Бакуго всегда пугало, что перед Изуку было не так страшно сбрасывать маску желчного парня с омерзительной репутацией– он позволял себе это изредка, пока они были в шестом классе. Это пугает до сих пор, потому что, если говорить откровенно, ничего не изменилось: Бакуго всё так же готов обнажить перед Изуку самые уязвимые кусочки самого себя, несмотря на то, что между ними огромная пропасть. Может в этом виноват такой преисполненный любви взгляд Мидории, может ещё что-то. Может, Бакуго просто чувствует, что Мидория не станет разрывать его мягкую, нежную плоть, если Кацуки подпустит Изуку к ней. В уме вертятся тысячи слов, которые он хотел бы сказать человеку, которого минуту назад прижимал к стене,– всё треклятые извинения. Вот только язык у Кацуки не повернётся произнести ничего из этого. Слов слишком много и одновременно мало. Да и могут ли слова искупить содеянное? Кацуки думает– нет. –Нахуя ты вышел ко мне?– голос хриплый, тихий, вызывающий у Мидории табун мурашек, разбегающийся по всему телу– Что тебе нужно? –Ты– ответ Изуку звучит непоколебимо, монументально. –Что за чушь ты несёшь? – Это правда, Каччан, просто прими её. Бакуго поднимает глаза, до краёв переполненные неверием и чем-то горьким. Кацуки хочет сказать, что он– не мальчишка на одну вечеринку, что он не купится на приторные слова, что он согласен искупить свою вину за прошлые поступки любым способом, кроме этого, но слова застрявают в горле. Лицо Изуку, на котором нет ни единого отпечатка лжи, повёрнуто прямо к нему. Брови сходятся домиком у переносицы, а нос морщится, прямо как у котёнка на ярком солнце. Мидория плавно подходит к Кацуки, садится на ту же ступеньку, что и он. Горячие руки Деку достаточно медленно движутся к рукам Бакуго, давая время на отступление, хватают их и нежно переплетают пальцы. Бакуго думает, что ему впервые за долгое время по-настоящему тепло. Бакуго не может не думать о том, что не заслужил всё это. –Неужели ты думал, что я буду врать тебе, Каччан?– Изуку втирает большими пальцами круги в кожу кистей, пытаясь успокоить Бакуго– Когда я говорю "Ты", я имею в виду именно это. Чёрт, Каччан это всегда был ты, понимаешь? С самого детства, ещё до того, как мы переехали. Я не держу на тебя зла за школьные годы. Да, возможно, нам следует это обсудить, но я не сержусь, я не могу, никогда не мог то, я снова слишком много болтаю, мне нужно заткнуться– Изуку тараторит всё это на одном дыхании, а Бакуго и не думает его прерывать. Бакуго, если честно, слушает-то вполуха: слишком занят рассматриванием Мидории. Изуку похож на видение с этими распухшими от поцелуя губами и бледным ореолом лунного света, льющегося из маленького окошка. –Бля...– Кацуки не дают договорить, к губам прижимается палец, призывающий к молчанию. –Мы поговорим завтра, а сегодня, Каччан, заткнись– шепчет Мидория на ухо другому, и Бакуго знает, это обещание. И возможно, просто возможно, в жизни Кацуки наконец появится что-то ярче огонька на конце недокуренной сигареты.