-- Прости меня...

Поздняя ночь вступает в свои права, расстилалась по одиноким улочкам всеми забытого городка, где тьма поступает со всех сторон и даже под редким светом фонарей, что громадинами возвышались над мимо проходящими людьми, чувствовалось все отчаяние и бытие серого мира, в котором живет каждый из нас, просто мечтая наконец выбраться в лучшую жизнь, где его ждет любовь, забота и доверие, которое здесь можно увидеть лишь на тусклых плакатах. Пока луна бледным диском нависала над верхушками черепичных крыш, приметный силуэт мужчины двигался вдоль по улочкам, еле заметный благодаря свету из окон некоторых домов, которые еще не были брошены здешними жильцами просто из-за того, что идти больше некуда. Он неспешным шагом брел, затягиваясь противным дымом сигарет, пустая пачка из-под которых полетела в ближайшую переполненную мусорку. Он возвращался сюда крайне редко. Не столько из-за плохого состояния города, как из-за лучшей жизни за его пределами. Да, там, за границами этого пустого маленького мирка у него была другая жизнь, в котором он счастливый многодетный отец. Что его заставляет раз за разом бежать от послушных и порядочных детей, которые во всем слушались родителя? Это не было желание побыть одному, скрыться от всех проблем, которых не мало скопилось за его спиной. Нет, это было нечто другое. Нигде больше он не видел того что каждую ночь закрывая глаза видел в собственной кровати. Дело было даже не в его фантазии, которой хватало только на самую простую сказку на ночь, это не то. Каждый раз переступая этот порог, он чувствовал такой родной запах, который хотелось вдыхать постоянно. Вызывая зависимость, подобно сигаретам, которые курил русский, этот аромат врезался в память, заставляя возвращаться в эти холодные на первый взгляд стены вновь и вновь, лишь бы снова ощутить это тепло, которое расплывается по телу. Связка ключей брякнула в массивной руке, а мужчина на вид тридцати лет спешно вставил нужный ключ в замочную скважину, поворачивая до двух щелчков, после которых дверь приветливо скрипела петлями, приглашая бывшего хозяина войти в это помещение, а на губах растянуться добрую и такую безумно странную для этого холодного человека улыбку. — я дома! — даже с какой-то радостью громко произнес тот своим приятным басом, которым легко отдавать команды и указания. Снимая с ног ботинки, Советы оставил их почти у самого входа, поворачивая носками к двери, будто в любой момент мог убегая, запрыгнуть в свою обувь и бежать дальше. Но из этих стен он не убежит никогда… вешая пальто на крючок большого шкафа, русский оглядывает коридор, затянувшийся мраком и по нему проходит прямо до конца, открывая дверь в ванную комнату, где уже зажег свет. в зеркале над раковиной он увидел самого себя. Прибывающие в настоящем беспорядке светло-русые волосы бились иголками в разные стороны, от чего смотрящий лишь шире улыбнулся. Карие глаза, один из которых был намного блеклее второго, из-за подкрадывающейся слепоты, густые брови чуть вздернутый нос и усыпанное веснушками лицо. Шрам пересекающий левую щеку почти не заметен. Всплеск воды разбавил тишину ночного дома, пока Союз тщательно намывал руки под струей теплой воды, слегка прикрыв глаза. Он не ждал что с коридора послышатся шаги и такой родной голос наконец скажет — «иди ужинать, дорогой.». этого и не было. Вытираясь о махровое полотенце, коммунист сам себя отчитал, вспоминая как это делал его возлюбленный, когда видел подобное действие. Хотя самому мужчине не было особого дела обо что вытирать уже чистые руки — главное не об уличную одежду, которая вскоре сменилась домашними черными шортами и футболкой. Свет наполнял дом медленно, не проникая разве что лишь за предметы плотно стоящие к стенам. А вскоре к свету прибавился еще и запах жаренной картошки и свежих овощей. Мясо пришлось готовить чуть дольше, чем он сам того хотел, но это стоило того, ведь ОН так любил его… и всегда радовался, когда русский готовил для него это простое, но довольно вкусное блюдо, даже иногда сам пытаясь его готовить. Помнится. Однажды немец чуть не спалил Союзу кухню, не до конца разобравшись с баллонами газа. Вспоминая это, коммунист вслух посмеялся, отмечая что некоторые следы остались до сих пор, хоть они пару раз переделывали эту комнату, просто потому что его возлюбленный хотел этого., а как такому чуду он мог отказать хоть в чем-то? Сидя за деревянным столом напротив пустого стула, он прокручивал в голове один из немногих диалогов… «— как прошел день? — судя по тому как дом чист и что ты сейчас сытно ешь — прошел он просто прекрасно. Сильно устал на работе? — очень. — надеюсь, что силы у тебя еще остались, мой дорогой. ~» Русский улыбнулся от этой приятной мысли, лишь от одного воспоминания и помыл за собой посуду, снова направляясь в ванну, но теперь уже для того что бы помыться полностью, да бы потом пасть в приятные объятия мягкой двуспальной кровати, которая до сих пор хранила любимый аромат ванили с нотками шоколада. Даже стиральные порошки, коими он простирывал белье, не могли сбить этот аромат, который со временем становился менее уловимым, от чего русский грустно вздохнул. Он представлял, как обнимает своего немца сзади и плотно прижимает к себе, утыкаясь в острое плечико и чувствуя горячее дыхание на свое ухо, которое чудится даже сейчас, когда он лежит совершенно один в пустой постели, освещаемый блеклым светом луны из окошка. В такие ночи они с Рейхом долго не спали, беседуя о жизни на кухне и вспоминая как приятные, так и грустные моменты из их жизней. Вспоминая все то тепло, которое они дарили друг другу, попутно распивая теплый чай или же горячее какао. Не так был важен напиток, освещение и тема разговора. Ведь с ним мужчина был готов говорить хоть целую вечность. Не важно о чем, ведь это его любимый… Глаза сами собой закрылись, пока комната медленно грелась приятными воспоминаниями и мечтами мужчины, которому так хотелось раствориться в этом навечно, но увы, его жизнь еще будет длиться долго, пускай и не так сладко как ему хотелось бы. Ведь рядом не будет его… того, кто сейчас приходит к нему во снах и шепчет на ухо приятные слова, заставляя мужчину расплываться в улыбке всякий раз, когда воспоминания накрывали его. А в этом доме не только мысленно, но и телесно он словно переносился в прошлое. Слышал ласковый голос любимого, чувствовал его аромат и ощущал его присутствие рядом с собой. Жаль, но только во сне он мог обнять его и приласкать…

***

Молодой коммунист шел по полю белоснежных ромашек, посредине которого стоял могучий, но такой одинокий дуб, скрывающий своей тенью от жаркого солнца небольшую частичку поля. На небе не было и облачка, что делало этот день еще жарче чем русский планировал. Но это не важно, ведь он видел свою цель, которая сидела на красном пледе в тени размашистых ветвей, сплетая из сорванных ромашек венок. Один уже был готов и покоился на его голове. Угольные волосы доставали немцу до мягких изгибов талии, будучи завязанными в хвост. Как же он мил… тонкие бледные пальцы с прекрасной точностью и аккуратностью переплетали ромашки, завершая круг из этих белоснежных цветов. Но услышав шаги, алоглазый оторвался от своего интересного занятия и посмотрел на подошедшего совсем близко Союза, тут же поднимаясь на ноги и с радостной улыбкой встречая его. — ты пришел… — Тихо шепчет Рейх, когда русский приблизился почти вплотную, чуть наклоняясь к своему немцу. Тот не стал ждать и аккуратно опустил венок из ромашек на русые волосы, не забыв одарить любимого мягким поцелуем в веснушчатую щеку. От этого действия уголки губ русского растянулись в мягкой, теплой улыбке, в которой легко можно было прочитать радость, которой он так сильно пылал, словно огонь. Прошло всего два месяца с их последней встречи, а он настолько соскучился, что сейчас расставаться с Рейхом было бы преступлением, или как бы сказал его отец — грехом. — как я мог не прийти? Ведь здесь меня ждет такое чудо… — будто довольный кот протянул русский, протягивая руки к чужому телу, обхватывая его как можно крепче, но не до такой степени что бы забыть об осторожности и переломать бедняге все кости. Но немец лишь негромко засмеялся, счастливо улыбнувшись и обняв русского в ответ, даже прижавшись к нему как можно плотнее, утыкаясь вздернутым носиком ему в район ключиц. Горячее дыхание приятно грело кожу, заставляя мурашки пробегаться по всей спине. Одна из рук переместилась под коленки немца, сбивая его с ног и тут же ловя, поднимая над землей. Теперь парень был на руках русского, который лишь тихо посмеялся с слегка недовольной мордашки. Садясь на мягкий плед, облокачиваясь спиной о могучий ствол, русский усадил своего избранника к себе на колени, снова ощущая этот легкий запах ванили, приправленный ноткой шоколада. Это так греет ледяное сердце русского, что внутри образовался целый водопад от растаявшего льда. Вроде не так давно виделись, а ощущение возникало что вместо этих шестидесяти дней прошло много-много лет. — сыграем нашу песню…? — несмело, но с явным желанием спросил младший, смотря в глубокие карие глаза, которые были похожи на две плитки молочного шоколада, но в ночи становились темными и горькими. — разве здесь есть моя гитара? — с удивлением в голосе спросил мужчина, даже поводив головой в стороны и ответ пришел сам собой, ведь рядом с ними лежала старинная, наверное, старше обоих парней, гитара, правда, с новыми струнами. Глаза русского стали по пять копеек, ведь он ясно помнил, что никакого инструмента здесь не было бы, он его заметил бы тут же, ведь надо же было думать куда садить их тушки. Но удивление тут же испарилось, когда он вспомнил о вопросе Рейха, вместо ответа на которой лишь взял гитару и усадил парня как можно удобнее для них обоих, да бы играть прямо так. Это не составило особого труда и вот уже немец сидел между ног Союза, ожидая, когда тот подкрутит все колки. Устроив руку на верхней деке, оставив пальцы правой руки на струнах, а левой на ладах, Советы прикрыл глаза, пытаясь вспомнить аккорды, которые вообще были в песне и как они чередовались между собой. Лишь напев мотив, руки наконец вспомнили все сами и коммунист смог начать играть. Не прошло и минуты, как и Рейх подключился, только уже став петь. — пускай кружат вороны над головой. Знай, я всегда буду с тобой. Пускай бушуют ветры, дожди. Меня за собой ты позови. Сквозь бураны и вьюги к тебе я иду Лишь для того что б сказать, как сильно люблю. Не станет помех для нас, родной. Услышь, как играет сердце бой. Бьется в груди, желая взорваться Лишь для того что б к тебе возвращаться. — Немец прикрыл глаза, облокачиваясь о русского и вдыхая его приятный запах, слегка отравленный никотиновым запахом, недавно выкуренных сигарет. Но сейчас отчитывать его за подобный проступок не было никакого желания, ведь он играет для него… — звезды в ночном небе так ярко сияли, На пару с луной нам дорогу освещали. Нити судеб снова сплелись, Но после опять разошлись. Чувства останутся, возвращая тебя Туда, где навеки застрял в чувствах я… — Коммунист на этих словах грустно выдохнул. К нему вернулось осознание что как только он покинет стены этого дома, то еще неизвестно сколько пройдет времени прежде чем он снова вернется сюда и снова ощутит этот родной запах. Как же внезапно накатила грусть, окутывая его с головы до ног, от чего пальцы попросту отказались играть дальше, пока на глаза навернулись слезы, туманя взор. Тишина заставила Рейха поднять голову и тут же остолбенеть, заметив как соленая капля скатилась по родной щеке. Рука тут же легла, утирая влагу, а глаза с беспокойством смотрели в эти две плитки молочного шоколада. — я не хочу больше уходить… — тихо молвит русский, опуская голову и сталкиваясь лбами с немцем, который отвел взгляд на зеленую траву. Ему тоже не хотелось, чтобы Союз уходил, но так было нужно… — родной, пожалуйста… не надо… у тебя еще целая жизнь впереди, но ты всегда сможешь вернуться ко мне. Я буду ждать тебя здесь. На этой поляне. — немец неловко улыбнулся, хотя почувствовал как поперек горла встал неприятный ком. — я знаю… знаю это… но все равно не хочу оставлять тебя одного… — коммунист обнял любимого, прижимая к себе как маленький ребенок свою игрушку, словно боясь что ее у него заберут. Только никто и не планировал отнимать немца. Русский взял его ладони, слегка сжав их своих, поднося их к губам и целуя, после чего прислонил их к своим щекам, снова улыбаясь от приятных ощущений. Как же он любил эти прикосновения. Они всегда успокаивали и заставляли сердце трепетать. Гитара, о которой уже успели позабыть, скатилась с чужих ног, грифом ложась на бордовый плед. Сейчас они только вдвоем, как и будут до тех пор пока русский не решиться оставить Рейха в прошлом. Но каким бы смелым и сильным человеком он не был — это не в его силах. Слишком дорог был этот ариец русской душе и сердцу, которое сейчас неспешно билось. Мужчина нагнулся к его шее, утыкаясь в ее мягкие изгибы носом, вновь вдыхая этот до чертиков приятный запах, который навсегда останется в уголках его разума, приходя по ночам. Ни одна женщина, ни один мужчина не сравнится с тем, кто сейчас сидел перед ним, мягко водя тонкими пальчиками по широким плечам. Никто никогда не заменит его. Никто никогда не сможет улыбнуться так как Рейх. Никто… и никогда не сможет стать ему ближе чем этот немец. — я люблю тебя, Рейхи… — шепчет он ему, обвивая своими руками будто змей, плотно прижимая к себе. — ich liebe dich auch, Union… — улыбается немец, заключая Советы в долгий, но такой приятный поцелуй…

***

Коммунист неспешно шагал по такой же пустынной, как и вчера вечером, улице, держа в правой руке два алых, как глаза его возлюбленного, цветка гвоздики, смотря пустым взглядом перед собой. Ощущение приятного сна до сих пор не сошло, хоть он и принял холодный, как говорят, бодрящий душ. Он до сих пор мог чувствовать нежные поцелуи, которыми немец усыпал его шею и слышал его тихие стоны, что так ласкали слух. Он до сих пор ощущал этот приятный запах ванили, разбавленный нотками шоколада, хоть в зубах и держал сигарету, которая была, наверное, пятой за этот день, если не седьмой. Солнце уже светило над головой, бросая тень под ноги, которая везде следовала за ним. Выбросив докуренную сигарету в первую попавшуюся ямку, мужчина тяжело вздохнул. Рейх не любит когда он курит… Не каждый обратил бы внимание на эти покосившиеся ворота старого участка, на котором лежало не одно тело, захороненное под сырой, могильной землей. Но Союз ни за что не пропустил бы их, покидая этот серый город, с которым связано так много воспоминаний. Воспоминаний, которых бы хотелось никогда не иметь. Идя по рыхлой почве, которая стала грязью после прошедшего ночью дождя, мужчина твёрдо помнил куда ему нужно идти, да бы наконец дойти до того надгробья, мысли о котором заставляли сердце падать куда-то в пропасть. Последний шаг и вот он уже стоял над могильной плитой, где красовалась фотография улыбающегося молодого Рейха, который весело махал ему со снимка. Было ощущение, что вот-вот эти глаза оживут и посмотрят на пришедшего гостя, но ничего не происходило. — привет, мой дорогой… — тихо произносит русский, грустно улыбаясь, пока глаза снова наполняются слезами. Он знает, что не должен плакать, ведь это расстроит Рейха, но не может остановить эти слезы, которые продолжали течь. Садясь рядом, он уложил два цветка крестом на небольшом холмике, касаясь почвы рукой и пытаясь держать на устах улыбку. Сколько раз он сюда приходил и каждый раз не мог сдержать чувств, бросаясь на этот камень. Он не готов отпускать его… не готов оставаться один в понимании что больше никогда не сможет увидеть своего возлюбленного. — когда-нибудь я смогу это сделать… но пока… я не могу отпустить тебя, Рейхи. Ты слишком дорог мне. Прости… Ветер раскачивал листья на деревьях, приятно освежая головы мимо проходящих людей. Кто-то спешил на работу, кто-то же наоборот, возвращался с ночной смены домой. Дети бегали и смеялись вдалеке, предвкушая новый день. А улыбающийся парнишка с фотографии провожал когда-то живым взглядом широкую спину дорогого ему человека… — «все в порядке, Союз… я буду ждать тебя столько, сколько будет нужно.»