больше нет

– Красивые рисунки. Серёжа вздрогнул, быстро выпустив из рук карандаш, только что вдавивший в бумагу очередное чёрное перо, так что оно теперь бликовало в солнечном свете. Неуверенно, внутренне сопротивляясь своей идее, он всё же поднял голову. Из-под бровей глядели решительно стального цвета глаза. Перед ним стоял мальчик, вряд ли старше него, разве что чуть выше. В чёрной водолазке, точно не новой – такие сюда не попадают – в тёмных, чуть коротких брюках, наверняка, перешитых. В руках он держал потрёпанный, выцветший кожаный портфель, доставшийся ему, наверное, то ли от матери, то ли от отца, может, от дедушки или бабушки. Взгляд медленно бродил по этой странной, молчаливой фигуре, дойдя до кедов с рваными шнурками, таких же тёмных как и вся остальная одежда, с грязными, никогда не чищенными носами. Такие же кеды вонзались ему в рёбра день назад, два или три – от воспоминаний заныли синяки и Серёжа невольно сморщился, снова опуская взгляд. Зачем он здесь? Как скоро начнёт обзываться? Как скоро начнёт бить? – Это ворон? – продолжил странный монолог мальчик, не двигаясь с места, лишь глазами указывал на тетрадный разворот. Серёжа смущённо кивнул, опуская голову ещё ниже, так что непослушные рыжие локоны завесили всё лицо, вжимаясь в стул сильнее, инстинктивно отодвигаясь от края парты, а значит, и от мальчика. Он поспешно закрыл тетрадь, на обложке которой было красноречиво написано «для работ по математике». Всё, что лежало на парте – ручка, цветные карандаши, поломанный транспортир-линейка, с почти стёршимися циферками, злополучная тетрадь – Серёжа сдвинул к себе, резким, даже чересчур резким движением, так что карандаши упали на грязный пол и покатились дальше. Он судорожно начал собирать их, нашёл все, кроме чёрного. Жаль: не получится закончить ворона... – Эй, держи, – мальчик положил карандаш прямо перед Серёжей, на закрытую тетрадь. – Я могу здесь сесть? Взгляд упёрся в тонкую короткую покусанную плоть карандаша, опущенную ровно посередине светло-зелёной, в жирных пятнах, обложки тетради. Руки, в которых до сих пор были сжаты его цветные товарищи, высокие и идеальные (чёрный на их фоне был огрызком, еле-еле доходящим до половины) медленно опустились на парту. Разжав пальцы, Серёжа неловким движением подался вперёд, раскачивая так и не убранные с лица рыжие волосы. Мальчик, приняв это за приглашение, тут же присел на обшарпанный стул с процарапанными ручкой надписями «Разумовский – Лох», «Разумовский – заучка и ботан». Бо́льшая часть парты оказалась свободной, и мальчик начал быстро выкладывать чистые, видимо, только что полученные тетради, ручки, даже пенал. Серёжа на него не смотрел, лишь краем глаза цеплял уверенные, ничем не стеснённые движения ровесника, недоумевая, что будет во время урока, на следующем или далее каждый день. Через пару минут в класс зашла учительница. Она приветливо улыбнулась новому соседу Серёжи и подозвала его мягким жестом к себе. Тот встал, и только после этого Серёжа, так и сидевший в оцепенении, не решаясь вздохнуть глубже обычного, с руками на парте, в окружении разложенных карандашей, расслабился. Нужно было привести его краешек парты в порядок, ведь на любимой математике должно быть хоть сколько-нибудь удобно. В недавнем порыве он освободил слишком большую часть стола, но лучше так, чем терпеть побои от нового соседа. Сразу прозвенел звонок. Соседнее место так и осталось пустовать – мальчик стоял около учительского стола. – Что ж, дети, познакомьтесь с вашим новым одноклассником и товарищем. Его зовут Олег Волков. Мальчик кивнул, его губы скривились в улыбке. Он осматривал каждого нового одноклассника, так, не вглядываясь в лица, остановив глаза на секунду только на нём, на Серёже, и улыбнулся чуть шире и, возможно, чуть искренней. Разумовский от этого снова обездвижел. – Так, ну что, вон там есть место свободное… – Но я уже выбрал место, – перебил учительницу Олег и уверенно проследовал к парте Серёжи. – Что ж, хорошо, – удивлённо проговорила женщина, но, взяв себя в руки, тут же добавила: – А теперь начинаем урок. – Олег, – послышалось слева, и Серёжа всё-таки повернул голову, натыкаясь вновь на пристальные глаза. Теперь они были чистыми и светлыми – голубыми, даже выглядели дружелюбно. Мальчик протягивал руку. – Серёжа… Разумовский, – пробормотал он, не протягивая руки в ответ и тотчас же отворачиваясь к доске, где учительница красивым почерком вывела «8 октября. Классная работа.» *** На обеде давали бутерброды. Без масла – так, только булка и сервелат. Булка сегодня мягкая и свежая, а вкус сервелата Серёжа уже не помнил. Он давно не ел его, всегда откладывал, прятал по карманам, в портфель (обложки тетрадей украшают жирные пятна. За это его уже ругали и не раз), чтобы отнести лохматой старой собаке. У неё даже имени не было – Серёжа не придумал – но это его единственный друг, пусть и безымянный. Ради него стоило и не есть этот сервелат, и рыскать по собранным грязным тарелкам в поисках объедков, и терпеть замечания от учителей об удручающем виде его тетрадок. Собака же точно ничья! А ей нужен завтрак, обед и ужин. Главное, чтобы собаке было хорошо и не одиноко. Как ему, Серёже. Она, между прочим, очень умная: выучила Серёжино расписание, так что на послеобеденной прогулке она всегда здесь, сидит у лестницы, ждёт. Сторож вскоре прозрел, что гнать её бесполезно, и смирился с такой незваной гостьей. Учителя тоже ничего не смогли сделать, попугали чуть-чуть блохами и бешенством, но Серёжу это не останавливало. Самое интересное – к себе она никого не пускала, только Серёжу. На всех лаяла и рычала, как будто бы видела, что они Серёже не друзья. А враг моего друга – мой враг, думала собака, и Серёже от этого даже приятнее и светлее становилось на душе. Напихав в карманы кусочки проклятой жирной колбасы, Серёжа побежал к главному входу, кое-как застегнув курточку (не на все пуговицы), надев шапку (косо, почти набекрень), влез в осенние ботинки (не зашнуровав толком). Он и так задержался на обеде – зато гостинцев принесёт больше, – так что она, Серёжа надеялся, простит. Но сегодня всё пошло не так с самого начала. Этот странный мальчик, который теперь его сосед по парте, этот поздний выход с обеда… Теперь ещё собаки нет – не сидит внизу лестницы, – но она не могла никуда уйти. Помявшись на верхней ступеньке, Серёжа всё же пошёл вниз, потому что не верил, что собака его бросила. Она не могла, не могла! Когда он спустился, ему вдруг послышался лай, её лай. Но это был не тот лай, которым она отпугивала остальных детей из центра. Нет, это был весёлый лай увлечённой игрой собаки. Серёжа слышал его, когда на заливе кидал ей здоровую сосновую палку, а она бежала по песку, оставляя трогательные следы, забегая в воду, чтобы достать и принести её своему другу. Но сейчас она – там, а Серёжа – не с ней, так что сердце начало колотиться чаще. Дышалось глубже, а руки сами собой сжались в маленькие белые кулачки. Собака его встретила за углом, чуть не сбила с ног. Правда, весёлая, правда, чересчур громкая, виляющая хвостом. Она вставала на задние лапы, становясь почти одного роста с Серёжей, лизала ему лоб и щёки. Потом она учуяла кусочки колбасы, припрятанные везде, где только можно, начала жалобно поскуливать. Она скучала. Она не могла променять Серёжу на кого-то ещё! Гнев моментально прошёл, руки сами потянулись за сервелатом и вытянули самый большой кусок. – О, так у тебя есть припасы? – послышалось откуда-то из-за собаки. Это снова тот мальчик, Олег. Серёжа не поднял глаз, только высыпал ещё сколько-то колбасных объедков перед собачьим носом, снова напрягаясь. – Она твоя? – Олег подошёл ближе и тут же присел на корточки, чтобы погладить собаку, потеребить её за ухом, пока та проглатывала колбасу, громко причмокивая и виляя хвостом. – Моя, – тихо, но твёрдо отозвался Серёжа, вываливая всё новые кусочки и тоже приседая. Он до сих пор был напряжён, потому что собака действительно его и раньше никого к себе не подпускала. – Я всегда хотел собаку, всегда у папы просил… Потом у мамы... А как её зовут? Серёжа пожал плечами. Ему не очень хотелось продолжать разговор, но очень хотелось, чтобы Олег ушёл и чтобы он не приближался к собаке, а то, а то… Глубоко вздохнув и наконец оторвав взгляд от обласканного животного, Серёжа процедил: – Олег, уходи. – Что? – растерянно сказал мальчик. Его рука, которая до сих пор гладила спину собаки остановилась. – Уйди, пожалуйста. Глаза, которые были прозрачно голубыми и добрыми сразу потухли. Серёжа знал, что так будет лучше для всех: для него, для собаки, даже для Олега, потому что… Блохи? Бешенство? Они до сих пор смотрели друг на друга, и все доводы, которые были в голове у Серёжи, разбивались об эти глаза. Олег ничего не ответил, только встал, отнимая руку от собаки и, потоптавшись пару мгновений пошёл прочь. Собака, доевшая сервелат, аппетитно облизывалась, когда почувствовала, что теперь её гладит только одна рука. Она перестала вилять хвостом, перестала облизываться и повернула голову к удаляющейся фигуре Олега. Серёжа повернулся к ней с мягкой улыбкой и посмотрел прямо в собачьи глаза, идеально круглые, широкие и искренние. Это было ошибкой, чудовищной ошибкой – смотреть в эти глубокие глаза, в которой отражался мир: растущие деревья, небо, с облачными прогалинами, но крупнее всего – мальчишеское лицо и фигура. – Ты хочешь, чтобы он остался? – неуверенно спросил Серёжа, до сих пор вглядываясь в большие зрачки, наблюдая в них только себя. Отражение было темное – темнее соснового леса – угрюмое и злое. Оно уже не улыбалось, оно смотрело в него. Не в силах перенести пугающее осуждение, наполнявшее добрые невинные глаза старого друга, Серёжа повернул голову в сторону уходящего мальчика. Он набрал в лёгкие больше воздуха и со всей силы, громче чем всё, что он говорил до этого, крикнул: – Олег! Мальчик, ещё не успевший зайти за угол, спешно остановился и развернулся. Серёжа не знал, что делать дальше, Олег, кажется, тоже. Какое-то время они втроём стояли неподвижно, ожидая хоть что-нибудь, хоть какого-то предложения, слова, звука. Наконец, собака ринулась к Олегу, а Серёжа невольно улыбнулся ей вслед, потому что друг моего друга – мой друг. *** Спичек осталось восемь. Восемь ровных головастых палочек, неказистых и тоненьких, спящих в маленькой коробочке ровным рядком – беззащитные, пока их не разбудить, чиркнув по шершавому боку коробка. Раз – и расцветёт на голове рыжий цветок, лохматый и непослушный, красивый и ужасающий. Огонь глотает бумагу быстро, низвергая её до хрупкой серой пыли, рассыпавшейся в руках. За этот месяц мятых исписанных гадостями бумажек, летавших по классу, неприятно попадая то в голову, то в спину, накопилась целая стопка. Ночью, когда коридор перестал пугать шагами и шорохами беспокойных воспитательниц, Серёжа вышел из комнаты, прихватив с собой коробочку, в которой живёт огонь; аккуратно дошёл до туалетов, где с утра припрятал ненавистную стопку. Сидя на кафельном полу, всматриваясь в звёздное небо над соснами, слушая, как в коробке́ перекатываются пока бессильные спички, бессознательно перебирая мятую стопку тетрадных листиков, Серёжа пытался вспомнить, когда здесь, дома, было не так. Когда другие воспитанники не чувствовали в нём что-то иное, непонятное им, не чурались, не обижали. И, казалось ему, что с первого дня двое-четверо ребят подстерегали его в коридорах после занятий, чтобы напомнить, что он – другой и никогда не станет таким же, как они. Бумажки перестали шуршать в руках, и тогда он достал и раскрыл коробок. В сумраке блеснула одинокая искра, сменилась яркими быстро бегущими полосами. Туалет наполнился особенным запахом, и появилась прекрасная лёгкость в руках. Завтра, завтра всё начнётся по новой, а сегодня можно было дышать полной грудью и смотреть на далёкое звёздное небо. – Ай! – вскрикнул Серёжа, когда огонь лизнул его пальцы. Мгновенно перед глазами замелькали картинки пожара на берегу – треск сухой пылающей коряги, смешивающийся с умиротворяющим шёпотом спокойных холодных волн, заполоняющие всё страшные нечеловеческие крики, барахтающиеся в сетях руки, ноги. Серёжа забился в угол, обжигаясь о голую плохо замазанную краской батарею, снова всхлипывая. На глаза навернулись слёзы. Это не мог быть он. Это неправда. Перед босыми ногами лежал обгоревший кусок бумаги, вырвавшийся из его рук и потухший, только встретившись с холодным полом. Впервые пламя оставило за собой следы. *** В эту ночь Серёжа ещё долго сидел в туалете, так что затекла шея, заболела спина, занемели босые ноги. Его мучили странные мысли, мешающие думать, шевелиться. Ему казалось, что из огня, из того пожара на заливе, глядели на него три пары глаз, пока ветер холодил незажившие ссадины, игрался с длинной шерстью спасённой собаки, раздувал огонь, в котором запутались три жалобных голоса. Эти мысли Серёжа старательно зачёркивал, превращая в чернеющие тучи. Этого не было. Он вышел из туалета только под утро, сжимая в руке обожжённый краешек бумаги, вытирая рукой ещё не высохшие на щеках солёные дорожки. На очередном из уроков, которые казались Серёже одинаковыми, сплетаясь в непонятного цвета клубок, одна скомканная бумажка, летевшая через весь класс врезалась не в Серёжу, а в Олега. Разумовский вздрогнул, будто просыпаясь – он сидел сегодня ещё тише и молчаливей – нагнулся, чтобы поднять смятый листок, когда Олег, поморщившись, ловко поднял бумажный снежок двумя пальцами. Он оглядел класс, расправив бумажку, прочитал кривые обзывательства. Серёжа уже был готов забрать её, когда услышал шуршащие трескучие звуки. Новый друг разорвал её на кусочки так, что ни одного слова нельзя было прочитать или собрать. Без спроса он проследовал к мусорке в дальнем углу кабинета. – Я что, разрешила тебе встать, Волков? – тон учительницы не был доброжелательным и предвещал замечание или наказание. Это неправильно: Олег не должен был читать обидные слова – они вообще-то предназначались Серёже. А теперь учительница точно выставит его из класса или поведёт к директору, а во всем этом будет виноват он. Бессознательно Серёжа начал рисовать на полях острый клюв ворона, потом – голову, тело, отрекаясь от всего, что происходило на уроке в это мгновение. Он не слышал, что ответил Олег, не видел даже, поворачивался ли тот к женщине, шевелил ли губами. – Снова ворон? – улыбаясь спросил вернувшийся на место сосед. Он не выглядел огорчённым или обиженным, только брови чуть-чуть хмурые, напряженные. – Да, – глухо ответил Серёжа, отвлекаясь от своего занятия. После урока он, как обычно, остался в классе, а Олег вместе с другими одноклассниками вышел в коридор. Тогда что-то произошло. Друг вернулся раньше всех, за пару минут до звонка. Он снова улыбался, но глаза теперь яростно сверкали, напоминая солнечное небо, только что умытое грозовым дождём. Потом с перемены пришли другие дети. Они уныло заполняли класс, и каждый, что было непривычно, не преминул гневно взглянуть на Серёжу. Затем хмуро – на Олега. – Ты что-то им сделал? – искренне тревожась, так что руки начали дрожать, спросил мальчик, вжимаясь в стул. На него не должны так смотреть. Даже перед дракой в тёмных коридорах на него смотрели презрительно, почти насмешливо. А так на него смотрели лишь однажды: тогда, на заливе… Дыхание участилось, и Серёжа глухо, с непонятной надеждой, спросил снова, – Олег? Ты же ничего им не сделал? – Это не твои проблемы, – твёрдо ответил мальчик, но, встретив испуганные широко раскрытые глаза Серёжи, тут же смягчился, – не думай об этом, пожалуйста. Я просто с ними поговорил. Серёжа мог только кивнуть в ответ. Трясущимися руками он взял что-то и начал писать урок, лишь в процессе заметив, что вместо ручки взял чёрный карандаш. Рука Олега легла на плечо и легонько сжала его. – Дыши, – вкрадчиво сказал мальчик. Серёжа закрыл глаза, глубоко вздыхая. Карандаш высвободился из рук и покатился по парте. Тревога потихоньку отступала, освобождая место внутри чему-то незнакомому. *** Солнце утопало в заливе, беспокойно хватаясь за растущие повсюду сосны, поглаживая макушку Серёжи до невозможности ласковым прикосновением. Воздух в коридоре был недвижимый, такой плотный, что его можно было ощутить пальцами. И не было места даже лишнему шороху, так что мальчик ступал тихо, еле касаясь плешивого пола. После бессонной ночи мысли его путались, делая коридор то бесконечно длинным, то до невозможности коротким, день – то вечным, то, наоборот, несущественным мгновением, стоило только закрыть глаза, и мир исчез бы в глубокой темноте, и только солнце осталось бы на месте зелёным кругом; Всё было не по-настоящему и одновременно чувствовалось в несколько раз сильнее. Серёжа вступил в ровный очерченный прямоугольник тёплого света, перевёл взгляд на окно, чтобы встретиться взглядом с уходящим солнцем, прошептать ему пару слов на прощанье. Он невольно зажмурился, потому что оно щипало глаза, вызывая слёзы. Неосторожный шорох нарушил тишину где-то впереди. Взгляд Серёжи выхватил в пространстве детские тёмные фигурки. Трое стояли в тени, будто боялись, что под лучами, наполненными несбыточной надеждой о вечной жизни, могли вспыхнуть так же быстро как сухая бумага. – Ни с места, рыжий, – сказал один из них с вызовом, не выходя из укромной тени. Серёжа намертво прирос к полу, в центре пылающего квадрата. До двери в комнату оставалось не больше пяти или пятидесяти шагов. – Вам что-то надо? – отчеканил Серёжа. Из рук он выпустил сумку, и та всей тяжестью устремилась вниз. Сквозь ткань учебники стукнулись о пол глухо, но коридор наполнился этим звуком, умножая его. – Какая важная птица, – развязно протянул мальчик. Он сделал пару шагов вперёд, и его тёмный силуэт вспыхнул солнечным светом. За ним двинулись остальные. Шли они вразнобой, так что коридор утонул в бессвязной какофонии шагов, цоканьи языка. – Ты думаешь, что можешь нас запугать, натравив своего верного дружка? – продолжал мальчик. Остальные оглушительно хохотнули. – Слышь ты, урод, думал, нас это напугает? Нам теперь на цыпочках вокруг тебя ходить? Кулаки сжались. Радужки блеснули огненным отливом – закатное солнце было ярко-красным. В голове стучала кровь, кажется, дробила каждую секунду вечера, подгоняя его. За плотно сжатыми губами зубы почти скрипели. Брови решительно нахмурились, очерчивая на лице свирепый клин, парящий над острым прямым носом, чьи крылья вздымались и опускались, наполняя детские лёгкие плотным тягучем воздухом. Ноги шаг за шагом приближали его к трём ненавистным фигурам. Взгляд плотно застилался туманом ненависти и ярости, так что эти фигуры казались лишь невесомыми силуэтами – взмахнёшь, и они развеются, станут несуществующими и несущественными, как горстка пепла. Мальчики скуксились, сделались тёмными угольками на фоне солнечного света, так и льющегося сквозь широкие окна коридора. Лица, только что озарённые звериным оскалом, стали смурными. Они теперь глядели исподлобья – не прямо. Между ними оставалось не более трёх шагов. – Идём в комнату, – Серёжа вздрогнул и перевёл взгляд на Олега. Он стоял слева, чуть за спиной, и глядел прямо холодным голубым льдом. Мальчик вновь посмотрел вперёд, на трёх обидчиков. Солнца не было, и они тусклыми, понурыми фигурами существовали в тёмном пустом пространстве. Тонкими и хрупкими, как сожжённая бумага. – Они так больше не будут, – сказал Олег, положил руку на Серёжино плечо. Три белеющих, будто тлеющих, силуэта толкались и задевали друг друга. Искоса они поглядывали на нового противника, не решались идти до конца. Трое нерешительно проследовали сквозь плотный воздух, минуя сверстников – исчезли куда-то за спину. Когда их шаги стихли, Олег, так и не выпустив плечо друга, двинулся вперёд, утягивая за собой в родную комнату. *** – Серёжа? Голос заставил разомкнуть глаза. Ничего не было – вокруг была кромешная тьма – кроме сдавливающего чувства ужаса внутри, разгоняющего кровь по телу, загоняя сердце то в пятки, то в голову. Непрозрачную темноту несколько раз пришлось смаргивать, пока глаза потихоньку не привыкли к ночному полумраку, в котором, оказывается, хозяйничал лунный свет, пробивавшийся сквозь тонкие шторы: он населял комнату странными причудливыми силуэтами знакомых вещей, делая её полу настоящей, волшебной. Дыхание становилось ровным и мерным, отправляя жуткие картинки, только что рябившие перед глазами в небытие. – Серёжа, – настойчивый голос заставил повернуться на другой бок. Олег был совсем близко – на расстоянии вытянутой руки. У кровати он стоял на коленях, чтобы не возвышаться над другом. – Ты почему не спишь? – глухо проговорил Разумовский, стараясь приподняться на локтях. Подушка была сбита и непонятным тюком лежала в углу жёсткого матраса, одеяло – на две трети свалилось на пол, обвивало бледные ноги. – Ты кричал во сне, – спокойно продолжил Олег. Серёжа вглядывался в голубые глаза, которые были почти прозрачными в лунном свете. – Когда мне снились кошмары, мама… садилась рядом и держала за руку, пока я не засыпал. Он без спроса взял ближайшую руку. Серёжа в ответ просто глядел на него. Затем свободной подтянул одеяло. – Вот так… Хочешь, я посижу так? Пока не заснёшь. Серёжа кивнул. Спохватился, что в лунном свете это было незаметно, и коротко ответил: – Хочу. Не разрывая контакта, Олег поудобнее сел рядом, облокотившись спиной на железный каркас кровати. Серёжа всё той же свободной рукой накинул ему на плечи одеяло и закрыл глаза. Было темно, и только время маленькими шажками бегало вокруг них. Сон всё не приходил: в голове бил набатом, не давая забыться, единственный вопрос. Он, существующий внутри, вгрызавшийся в разум, в кожу, в чувства: – Разве ты.. есть? Олег, оказывается, услышал. Он засуетился под одеялом, как обычно выпрямил спину, так что угол одеяла сполз с его плеча. Потом – задумался, поэтому почесал затылок, колыхая оставшийся на плечах кусок одеяла: – Что? – немного сонно, отчётливо произнося каждый звук. – Что ты имеешь в виду? Серёжа сам не понимал, что хотел спросить. Раньше – когда он был один – он, наверное, тоже кричал во сне. И никто сюда всё равно не приходил, не сидел рядом, не держал за руку. Раньше Серёжа принимал ночные кошмары за должное и неизбежное, драки, из которых никогда не выходил победителем, – за что-то обыденное и вечное. А теперь… Теперь он был не один, и Серёже странно было ощущать необходимость в тёплых шершавых пальцах, в голубых ясных глазах, в уверенном голосе. Тишина прерывалась чужим спокойным дыханием. Рука грела, одеяло всё ещё шуршало. Тот вопрос не нуждался в ответе. Он был неверен с самого начала: – Разве.. ты здесь? Мне уже не снятся кошмары… Олег только сильнее сжал холодные тонкие пальцы. – А где мне ещё быть? – тихо спросил он. – Ты не спишь, они и не снятся. Пока не заснёшь, я буду здесь. Серёжа не открывал глаза, но знал, что Олег сейчас улыбался. Вместе с ним. *** Пыльное окно открывало вид на знакомый лес, знакомое небо, даже знакомые облака – Серёжа был уверен, что вот такое кучевое облако, в форме черепахи или шляпы, он видел вчера, неделю назад, осенью. Лучи тоже были знакомыми, только захаживали в Питер редко, так что каждый раз их хотелось разглядывать с любопытством. Они сегодня были особенно наглыми, потому что так и норовили залезть в глаза, и, пока Олег скучающе сидел напротив, Серёжа казался ещё более сосредоточенным на противном занятии – он доедал обеденную порцию. Суп казался безвкусным, как, собственно, и пюре (теперь они – вместе с Олегом – отдавали собаке ещё и котлеты), потому как все мысли уже были поглощены предстоящей послеобеденной прогулкой. Несколько дней подряд лили дожди – на улицу никого не пускали, – а они как раз нашли классную корягу! Сегодня же погода была на удивление ясной, и мальчикам не терпелось показать это новое сокровище их собаке, побегать с ней у самого залива, наслаждаясь весенним ветром. Они весело выбежали из столовой, одни из первых, сразу устремились за куртками, в которых, говоря честно, смысла никакого не видели. Сейчас – апрель, залив рядом, морской ветер… Но сквозь стёкла смотрит обманчивое солнце, и душа верит именно ему. Мальчики вышли на каменные ступеньки, улыбаясь и смеясь, в нетерпении. Играли с корягой – то это был волшебная палочка, то мушкет, то факел. В ребяческом порыве они и не заметили, как спустились, и беззаботно продолжили игру на воображение почти посреди дороги. Первым очнулся от игры Олег. Глаза, которые только что искрились весельем, мгновенно сделались серьёзными, почти серыми, хотя обычно в солнечную погоду были лишь немного прозрачнее неба. – Эй, ты чего? – настороженно произнёс он, глядя за спину Серёжи. Тот сразу развернулся. У широких перил лестницы лежала их собака и грустно взирала на мальчиков. Её мохнатая голова покоилась на лапах в непонятном ожидании. Шерсть спутанная, грязная и тусклая лежала вокруг её тела, которое то сжималось, то расширялось из-за собачьего дыхания. Она не присоединилась к ним в их безумной забаве, пытаясь забрать корягу себе, и это казалось неправильным. Особенно в такой прекрасный весенний день. Олег пошёл к ней, отдал палку Серёже на ходу, не глядя. Серёжа, чуть покрутив её в руках, тоже двинулся с места. – Ты чего? – ласковее повторил Олег, присев на корточки и потеребив собаку за ухом. Та лишь устало перевела на него два больших грустных глаза. – Смотри, что мы тебе принесли! Он вытащил целую котлету из кармана и положил прямо у собачьего носа. Животное никак не двинулось с места. Мальчики обменялись тревожными взглядами. Она никогда не отказывалась от еды. Олег погладил спину собаки, потом аккуратно просунул руку под её живот и взял на руки. Серёжа растерянно подобрал нетронутую котлету, на которую уже налипли песчинки. – Пошли, – шепнул Олег и двинулся по песчаной дорожке к заливу. Шли молча, друг за другом. Собака, чья голова покачивалась от каждого шага, порой поскуливала, смотря по сторонам или назад. Серёжа изредка ловил её взгляд, и сердце сжималось оттого, что он был замыленным, ничего не видящем. В одной руке мальчик до сих пор держал палку, в другой – котлету, и неосознанно усиливал хватку, пока котлета не полезла сквозь пальцы белой кашей. Наконец, стройные ровные стволы сосен закончились, и перед глазами раскинулся залив. Весь в белых барашках, скорее суровый, чем дружелюбный. – Идём туда, – тихо скомандовал Олег. Движением головы он указал на большое поваленное дерево. Серёжа решительно двинулся к нему, но ноги утопали в песке, шаги становились неровными и неуверенными. Олег постарался обойтись минимальным количеством движений, когда клал собаку на кусочек зелёной травы, растущий около поваленного ствола. Он потрепал её по макушке и холке и отпрянул, отступая к Серёже. Тот тут же, утопив колени в песке, достал из кармана ещё одну котлету. – На… Ну же, держи, – шептал он собаке. Одной рукой он гладил её за ухом, другой – почти толкал котлетой собачью голову, совал её в безвольную пасть. – Серёж… – Олег жестом пригласил друга присесть рядом с ним. Понуро, еле оторвавшись от собаки, ощущая её шерсть между пальцами, Серёжа сел рядом. Они долго молчали, пока белые облака проплывали мимо и почти не слышали моря. – Что теперь будет?.. – тихо-тихо проговорил Серёжа, глядя на далёкий горизонт. Олег лишь пожал плечами. Он тоже смотрел вдаль, и, наверное, ничего не видел. Ветер играл их волосами, пронизывал насквозь: куртки до сих пор были расстёгнуты, руки – холодными и ничего не чувствовали, соприкасались мизинцами. Непонятно сколько волн разбились о пологий берег, сколько облаков, причудливо изменяясь, убежали за горизонт, когда Олег бодрым движением спрыгнул с широкого ствола и присел к собаке, взяв её лапу. Серёжа тоже спрыгнул с дерева, тоже взял лапу. Губы дрожали от холода, не слушались, а потому он только молча смотрел в знакомые собачьи глаза, в которых, кажется, уже ничего не отражалось. Волны с громогласным шумом врезались в песок. Миллиарды песчинок вонзались в кожу. Ветер холодил без того ледяные уши, шеи, затылки... Мальчики не двигались – они продолжали сжимать в руках лапы дорогого друга… – Прощай, – мягко сказал Олег. Слова застряли на Серёжином языке. Они вернулись поздно, почти в сумерках. Апрельские дни и вправду чересчур длинные, и вправду слишком незаметно наступает ночь. Воспитатели, встретившие их на самом пороге, долго ругались: за то, что вернулись поздно, за пропущенный ужин, за что-то ещё. Но казалось, что они просто открывали рты, как рыбы, и их голоса лишь слегка колыхали холодный недвижимый ночной воздух. Наконец, когда ни Олег, ни Серёжа не сказали ни слова, их отпустили. Они медленно, передвигая ноги одну за другой, будто только недавно научились этому, проследовали в комнату и, вступив в неё, не зажгли свет. Лёжа на кровати, ощущая тёплую, успевшую согреться, руку в своей, Серёжа, едва шевеля губами, спросил: – Олег, почему она теперь не с нами? – Собаки долго не живут, – тот тоже не мог уснуть. – Но… Но она… Она должна была… Мы вместе... – Она бы всё равно когда-нибудь умерла, – мягко перебил его мысли Олег. Серёжа громко вздохнул. В его мире всё было просто и постоянно, и он никогда не думал об этом «когда-нибудь». А теперь было больно и обидно, потому что жизнь сложнее, в ней всё по-другому – совсем не так, как хотелось бы мальчику, который лежал без движения на кровати, с надеждой вглядываясь в потолок. Мысли сами сложились в слова и выпрыгнули в пространство: – А ты? Ты же... Сердце пропустило удар. В один момент мир вокруг сузился до единственной точки, всё перестало существовать. Тёплые пальцы сильнее сжали его холодную руку. – А я всегда буду здесь. – Правда? – Да, Серёж, я всегда буду здесь. И Серёжа в это отчего-то поверил.