Солнечное затмение.

Помимо ярой ненависти что аж зубы сводит, в твоих глазах отражались звезды. Такие яркие, как наши летние деньки. Такие же яркие, как и наш небольшой и столь хрупкий дуэт. А дуэт это, собственно, когда никто из вас не на подтанцовке, никто из вас не стоит на сцене с отключенным микрофоном или выступает в качестве красивой фигурки. Оба артиста дополняют друг друга как только могут. Наше лето утекало обильной струйкой куда-то в никуда, и догнать его — это непосильная ноша. Хотя, честно признать, ты и не хотел пытаться. Честно признать, ты — самое яркое и горячее солнце в моей системе, Шань. И ты это знал прекрасно, я уверен. Когда ты заводился и сжигал своим яростным пламенем все во мне дотла… Мне это так нравилось, Шань. Так нравился твой гнев в янтарных глазах, твой огонь в сердце что ты зажег во мне. Я любил тебя и твой характер, любил твои блеклые веснушки на щеках. Любил как ты смешно и одновременно мило хмурился, зажигая на моих губах улыбку. Наше «мы» было настолько хрупким, что мы вот-вот не разбили его вдребезги. И сколько раз вот так наше «мы» давало трещину, уже и не пересчитать на наших пальцах обеих рук. С каждым новым летом ты сиял все ярче, и это заметно по твои фотографиям в моей галереи. И я сиял вместе с тобой. В общем, одним словом — восхищался. Восхищался твоими не наигранным эмоциям, восхищался твоим пламенем. Твои огнем в янтарных глазах, твоим оскалом, что так и норовит показать клыки, мол, сейчас укушу. А зубы твои кусали больно, до крови раздирая мою шею, оставляя за собой багровые пятна на долгие дни. На долгие-долгие дни ты оставил мне кое-что еще. Кое-что еще, чем я чересчур дорожил, временами сам удивляясь насколько сильно. Мои чувства выглядели наигранно, они казались пустым словом, наспех брошенным обещанием, о котором и не вспомнишь уже через мгновение. Но как-то так вышло, что затянувшийся театр оказался нечто большим, нежели детской сценкой. Оказался тем самым обещанием, о котором будешь вспоминать до самой старости. Станешь вспоминать тогда, когда под боком будет лежать кто-то другой. Некто чужой, что случайно пробрался в твою жизнь и вытеснил рыжего засранца, поставив его на второй, а то и третий план. Мой одурманенный влюбленностью разум рисовал наше «мы» в далеком будущем, которое было благосклонно для нас обоих. И, казалось, это то что нужно. Казалось, будто иначе быть попросту не может, судьба не позволит переписать уже давно заготовленный сценарий. Но. Одно крохотное «но» зачастую и перечеркивает абсолютно все «до», что в конечном счете должно было сложиться в полноценную лав стори, перечеркивает все то, что должно было случиться. Сжигиает все крохотные мостики, коих в нашей истории не один десяток. Наши дни плавно перерастали в недели, месяца, года. Мы становились старше, становились взрослее, становились смелее и обретали помимо боли в суставах боль в солнечном сплетении. — Это и есть взрослая жизнь, не так ли, Шань? Ты сам это прекрасно понимаешь. С годами сигареты стали роднее твоих губ. Каждый новый день — будто не чистый лист, а все тот же перепачканный чернилами помятый кусок из школьной тетрадки. День сурка: ты злишься, злишься, злишься и еще раз злишься. Плюешься ядом в мою сторону особенно сильно с каждым новым летом. Я правда не уловил тот мимолетный миг, когда мне стало не по себе от твоих ворчаний. Мне стало… неприятно от твоего вечно угрюмого взгляда. Это уже не театр. Даже не детский спектакль. Это полноценный цирк с фаер-шоу в главной части программы, однако в один момент я понял, что мне нечем тушить. Когда все вокруг полыхает, в частности ты и я, и мне нечем погасить это пламя. Оно окутывает, поглощает своими огненными волнами, простилается углем под босыми ногами. Ты заставлял ходить по этому углю и мне это нравилось, потому что когда-то под рукой у меня всегда находился огнетушитель. Что в шестнадцать, что в девятнадцать, что в двадцать два… ты везде одинаковый, вечно жгучий и недосягаемый. Кажется, будто ты далеко и мне все никак не приблизиться. Не добежать до тебя, не схватить за знакомую куртку, становясь с тобой вровень. Каждый день одно и то же. Каждый день ты преподносишь мне свое тепло, однако отныне оно не греет. Оно сжигает заживо, заставляя разрывать глотку в немом крике, который ты все никак не услышишь. И для чего? Сколько бы я не бился кулаками об твою грудную клетку, путь к тому что за ней так и остается под замком. Мне нечем тушить, так что не заводись. Шестнадцатилетний я вовсе не ждал от тебя покорности и приветливого поведения, нет. Мне нравилось прижимать тебя к бетонной стене, давая понять что твои гневные изречения для меня как пустой звук, и я бы предпочел заткнуть твой грязный рот. В свои шестнадцать я и мечтать о таком как ты не мог. Ты был тем самым. Ты был тем, кто смог без керосина заставить полыхать мое сердце и душу. Ты был тем, кто дарил нечто новое, сам того не осознавая. Ты заводился от одной спички, начиная гореть наиярчайшем пламенем. И тот факт что только я вижу в тебе этот притягательный пожар одурманивал еще больше. В семнадцать ты горел ничуть не меньше. Ты горел только для меня. В восемнадцать ты полыхал как самое настоящее солнце. Ты горел только лишь ради меня одного. В девятнадцать ты все так же оставлял за собой искры. Однако уже не во мне. В девятнадцать твое пламя, твой грязный рот, твой жесткий нрав превратился для меня в потухшие угли, по которым я ходил весь наш путь, сам того не осознавая. Я не помню когда в последний раз делал тебе больно. Не помню когда в последний раз бил тебя настолько сильно, как сейчас. В двадцать лет ты все так же пылал и искрился, я уверен. В двадцать лет ты все так же бил наповал, однако уже давно ни один твой удар не был для меня сладостью. А может и был, только вот сладости я разлюбил, будто наевшись до отвала. Добавки мне не нужно, я сыт по горло. Сыт по горло твоими выходками, твоей холодной стужей, которую мне приходилось лицезреть в твоих глазах. Когда-то ты являлся наиярчайшем пламенем, заменив мне теплую батарею. Но вот нам далеко за двадцать два и я так и не открыл в тебе нечто новое. Неужели открывать нечего, думалось мне. Это единственное что удерживало меня рядом с твоей стужей, что закутывает меня в ледяное одеяло каждую ночь, заставляя болеть и задыхаться от разряженного воздуха. От твоего холода иней на ресницах выглядел неестественно, видимо очередная недоработка в твоем системном коде. В двадцать два ты бил куда сильнее, но синяки и гематомы не приносили мне ничего кроме ярости. Жгучей ярости, что, казалось, вполне могла заменить мне желудочный сок, расщепляя каждый мой орган, вдобавок забирая за собой нервы и разум. Наш разум затуманен сигаретным дымом, коим я выдыхал в твою надутую физиономию. Ты старательно делал то же самое. Особенно сильно ты бил когда видел очередной пропущенный вызов от очередной незнакомой девушки. Временами и мужчины там были. Временами там были и другие рыжие ублюдки, но они уже улыбались мне, пусть и наигранно. Я действительно соскучился по наигранным улыбкам, по до безобразия нежным касаниям, которыми мимолетно меня одаривали эти пустые куклы по ночам. — Ничего, если я опоздаю. не страшно. Я все-таки одинок как никак. Дома меня никто не ждет, так что успеем сделать все что хотим, — и противное, притворное хихиканье в ответ. В двадцать три ты, я уверен, горел ничуть не меньше чем в шестнадцать. Однако это уже решать не мне. Уже не мне видеть в тебе спасительный костер в холодной стуже, уже не мне целовать твои блеклые веснушки. Уже не мне сгорать в твоем пламени. Уже не мне тушить тебя.