время моей любви

была моя любовь прекрасна, словно осень, и локоны её, как золото листвы

I

Им по двенадцать лет, и всё, что у Серёжи есть – заначка в виде трех шоколадных конфет под тонким матрасом, потрепанный альбом с рисунками и Олег. Олег, который делится с ним одеялом в морозные вечера – батареи в их комнате работают еле-еле. Олег, который рычит, как самый настоящий волк, на всех, кто подходит к Серёже с не самыми лучшими намерениями. Олег, который выменивает упаковку йогурта – редкого удовольствия в детдоме – на цветные карандаши для Разумовского. Возможно, всё дело в том, что и конфеты, и альбом Серёжа бы сжёг на костре, если бы Олег попросил. Волков не просит, конечно же – оправдывает хрупкое доверие, крохотным, забитым птенцом живущее у Серёжи в сердце. Серёжа собирает отросшие рыжие пряди в хвост, смеряет сверстников взглядами снисходительными, оставляющими на коже ожоги, словно клеймо. Олега эти взгляды разве что греют в теплом, робком пламени, разжигающимся Серёжиными улыбками и искрами света в сапфировых глазах. — Ты точно в этом уверен? — Разумовский сидит, свернувшись клубочком, точно рыжий котенок. Олег помнит маленького Пушка, живущего в подвале его дома – они вместе с мамой кормили его домашним паштетом, когда наступали холода. Шерстка у него была шелковистая, неожиданно чистая для уличного кота, тёмно-рыжая, сливающаяся с листьями клёнов, настилом лежащих на сырой земле. Не чета Серёжиной макушке, ярко выделяющейся на фоне вороха старых одеял. — Нет, — честно отвечает Олег. Он ни в чем не уверен: ему двенадцать, и единственная константа в его жизни – Серёжа Разумовский с его любовью к книгам и фиолетовому цвету. — А если не успеешь вернуться? — Серёжа хмурится. — Олеж... — Всё успею, Серёж, — Волков упрямо поджимает губы, поправляя слишком короткие ему рукава старой куртки. — Не переживай. Дождись меня только, ладно? «Дождись меня», будет стучать в разболевшейся от слез голове многими годами позже. «Дождись». Разумовский вздыхает. Едкая тревога скребется где-то в груди, но Серёжа отгоняет её, как может – в конце концов, он же Олегу доверяет? Доверяет. На все сто. Доверил бы ему и страшные тайны, вроде той, что самая молодая из их воспитательниц бегает курить за угол, когда выводит младшеньких на прогулку; доверил бы рисунки – в руках Волкова не помнутся, не будут изорваны, не намокнут от питерской влаги – Олег не позволит ничему с ними случиться; и, без сомнений, доверил бы свою жизнь. Олег выскребает горстку накопленной мелочи из-под рваного куска линолеума, выпрямляется, смотрит взглядом строгим и нахмуренным. Глаза у Волкова – тёмная, застывшая лава, мерцающий обсидиан. Серёжа думает, что когда он вырастет и станет зарабатывать много денег, сразу вслед за машиной, квартирой и горой сладостей купит щенка с такими же тёмными глазками – Олег очень тосковал по своему псу. — Ну, я пойду. — Возвращайся скорее, пожалуйста, — Серёжа сглатывает окончания от волнения и сдерживает желание броситься Олегу на шею и никуда не пустить. Им же уже не по пять. Разумовский нещадно тупит, потому что соотносит факт своего же завтрашнего дня рождения с внезапным рвением Волкова потратить откладываемые не один месяц деньги прямо сейчас. Комендантский час близится – Серёжа подскакивает и начинает носиться по комнате взад-вперед, игнорируя совсем не впечатленные взгляды сверстников. Если Олег не вернется до десяти, будет очень, очень плохо. Он снова попадет в комнату наказаний, и Серёжа снова будет пытаться пронести ему немного еды, и весь этот ужас, тонущий в грязных пучинах безысходности – снова, и снова, и снова… Волков не возвращается. Не успевает, конечно же, потому что чудес на свете не случается. Волнение сжимает внутренности, перетягивает веревками запястья, и Серёжа решается – и рассказывает воспитательницам. Он правда этого не хотел, но Олега не было так долго… По мере того, как за окном темнело, реальность растворялась, голоса в голове становились громче – будто и никого в мире не было, кроме Серёжи, холодного, обшарпанного подоконника и мирно сидящей в углу тени. Защити, укрой, не дай сломаться. Волкова ловят в одиннадцать вечера. Об этом их оповещает грузная воспитательница с противным, дребезжащим голосом. Серёжа поглубже кутается в два одеяла. Во сне приходит Птица – долго смотрит немигающими жёлтыми глазами и хищно ухмыляется. «Теперь ты знаешь, что такое предавать». На следующее утро Разумовский относит Олегу весь свой завтрак и долго сидит под дверью, не решаясь издать ни звука. Тишину прерывает негромкий шорох – в щелку Волков проталкивает коробку, обернутую в газеты, словно в подарочную бумагу. Это полимерная глина: одноцветная, самая дешевая – Серёжа все последние месяцы изучал античные скульптуры и фантазировал, как слепит похожую. — Прости меня, — жалобно просит он, ткнувшись лбом в старую деревянную дверь. – Ничего, Серёж, — раздается усталый голос по ту сторону. — Ничего.

II

— Почему ты так бесишься? — спрашивает Олег, поправляя стоячий воротник белоснежной рубашки. Олегу прекрасные восемнадцать, он молод и полон сил, а ещё до невыразимой крайности симпатичен: искристые тёмные глаза, разлет широких плеч, выразительные скулы и глубокий голос. Мечта всех девчонок в радиусе ближайшей бесконечности, ей-богу. И Серёжина личная мечта: увести бы со всех чужих глаз, оставить себе, любоваться-рисовать-касаться без перерывов и перекуров. — Потому что она видела, что я там стою, Олег, — шипит Серёжа на манер недовольного кота, пытаясь справиться со слишком большим ему пиджаком. — Вот прямо рядом с тобой, буквально на расстоянии поцелуя – а это очень, очень мало, знаешь!.. И ей всё равно хватило совести позвать тебя на танцы. Женское внимание никогда не было для Олега хоть сколько-нибудь значимым – в центре его вселенной существовало одно рыжее, вредное и непримиримое с обстоятельствами недоразумение. Вечно ввязывающееся в неприятности и отпускающее колкости направо и налево недоразумение. Список мог бы продолжаться вечно – постепенно в нем бы остались только эпитеты, наполненные несмелой, почти детской нежностью. Его родной Серёжа. — Я понял бы все твои восклицания, если бы я, допустим, — Волков склоняет голову, будто пребывая в глубокой задумчивости, — согласился пойти с ней. Но я ведь только твой, — Олег бросает взгляд на Серёжино отражение в зеркале, невольно зависая: голубые глаза смотрят с притворной злобой, румянец пятнами покрывает лицо и шею, а руки безжалостно теребят галстук, с которым Разумовский так и не смог разобраться. — Дело вовсе не в этом! — морщит нос Серёжа. Он нахохливается, прячась в пиджаке, и уже оттуда выдает: — Меня просто бесит, что они отвлекают тебя. Разумовский собственник, и это общепризнанный факт. Он ревностно относится к своим вещам, личному пространству и Олегу. Непривычно делить его с кем-то, пусть даже на пару минут. Когда они были младше, Волкова от него было не оттащить, как и Серёжу от Олега. Но теперь они почти взрослые, и кто знает, чем обернется прозвучавшее однажды в тишине детдомовской спальни «я всегда буду рядом с тобой». Серёжа боится сегодняшнего вечера. Кажется, что там, за мифическим «выпускным», не будет места их маленькому мирку, поделенному на двоих в темноте лачуги, построенной из одеял. Не будет места и им – одичавшим, поломанным, хватающимся друг за друга крепко до одержимости. Кажется, что завтрашний рассвет – первый рассвет взрослой жизни – разделит их прорезающимися сквозь серые тучи острыми лучами, расколет, испепелит. Но Олег улыбается ему – мягко, тепло, так, как умеет только он – и стены сомнений рушатся, вспугивая стайку чёрных птиц. Когда Олег улыбается, нет никакого «завтра». Есть только сегодня, встречающее головокружением от пары бокалов дешевого шампанского, влюбленностью, пропущенной через вены красной нитью, и тёплым летним ветром, приветственно заглядывающим в открытую форточку комнаты. Какая разница, что будет завтра? Главное, что они будут свободны. Волков подходит ближе, забирая вечно ледяные Серёжины ладони в свои. Серёжа вскидывает голову, заглядывая ему в глаза – и видит в них свое удивительно четкое отражение. — Ты ревнивец, — ласково оповещает его Олег, сверкая мягким, чуть насмешливым изгибом губ. — Мне никто, кроме тебя, не нужен. — Я просто хотел удостовериться, что все твои танцы сегодня будут и моими тоже, — язвительно отвечает Сергей, но резко замолкает, когда самые кончики тёплых пальцев трепетно заправляют за ухо выпавшую из хвоста прядь. — Будут, — Олег утвердительно кивает, и, прижимаясь губами к его лбу, переходит на шепот. — Прости, Серёж. Не расстраивайся, ладно? Вспомни, как ты долго мечтал об этом. Уже через месяц твои вступительные экзамены, мы… — Нет-нет-нет, — категорично бормочет Разумовский. — Ни слова сегодня про учебу. — Ладно, — со знакомыми подчиняющимися интонациями говорит Олег. Он, кажется, лег бы послушным псом и уткнулся бы в землю, только услышав от Серёжи властное «к ноге». Серёжа не просит невозможного – будь рядом, люби, никогда не отпускай. — Если честно… — заискивающим тоном начинает Серёжа, трогательно заглядывая ему в глаза. — Может, ну их, эти танцы? Скука смертная, всё равно… А потанцевать и на крыше можно. Может, Разумовскому просто не хочется делить ни с кем ни этот вечер, ни Олега, может, ему правда лучше на воздухе, чем в украшенном спортивном зале, наполненном гулом и попсовой музыкой – Олег не берется разбираться. — Тогда крыша и набережная? — предлагает Олег, наблюдая, как на губах напротив рождается робкая, искренняя улыбка. — Крыша и набережная! — со смехом соглашается Сергей, падая к нему в объятия.

III

Серёжа смотрит глазами блеклыми и пустыми – и это страшно до того, что у Олега ползут мурашки вдоль позвоночника и внутренности скручиваются узлами. Он предполагал что угодно, но не это – у Разумовского губы сжимаются в полоску, крылья тонкого носа раздуваются, будто от гнева. Если бы Олег не доверял Серёже всем сердцем, он бы отошел на пару шагов назад, чтобы не получить по лицу. — Серёж… — Не трогай меня, — голос ломается и глушится порывами ветра из открытого настежь старого окна; стёкла и створки бьются друг о друга, и Серёже чудится, что это звук его разлетающегося на осколки сердца. — Серёжа, пожалуйста… У Разумовского внутри – огромное нефтяное пятно. Расплывается по чистой воде, отравляет всё живое, заполняет океан чудовищами. Корабли, что раньше мирно качались на волнах, тонут, поддаваясь шторму, ломаются с оглушительным скрежетом, и, совершив прощальный поклон, уходят под тёмную воду, оставляя Серёжу наедине с тишиной и заревом, кровавыми лужами разлитому по небу. Олег просто взял и решил за них двоих. Вот так просто разрушил все клятвы и обещания, скрепленные кровью, слезами, страхом. Ничего не оставил от «них». — Серый, послушай. Это же ненадолго – всего год, и я… — Вернешься, конечно. Как же. Серёже хочется смести всё со стола, разораться, как следует ударить Олега чем-нибудь тяжелым по его безмерно тупой голове – и оставить его себе. Не пустить никуда, воспользоваться привязанностью, заявив что-то вроде «если ты уйдешь, я убью себя» (по ощущениям, именно этим он и займется, когда за Волковым закроется дверь), приковать к себе тяжёлыми цепями. Да вот только ничего из этого не сработает. Олег останется, конечно – но будет несчастен, будет грустными глазами смотреть на волю, будет срываться и всё равно возвращаться, будет на луну выть – и видит бог, пусть Серёжина любовь и эгоистична до крайности, такого он для Олега не хочет. В плане Серёжи на последней странице – робко подписанное цветной ручкой «будущее». И теперь оно перечеркнуто двумя красными линиями. Под ними он старательно вырисовывает пару хищно прищуренных жёлтых глаз, которых не видел уже очень давно. — Серёж, посмотри на меня, прошу, — Волков садится на корточки перед его кроватью, поглаживает большими пальцами изгибы острых коленей в попытке успокоить. Карандаш в дрожащих пальцах ломается с надрывным треском. — Я очень тебя люблю. Но универ, учеба, все эти конкурсы программистов – это твоя жизнь. Не моя. Ты всегда знал, чего хочешь, а мне только предстоит узнать… Но ничего не изменит того, что между нами – это я тебе обещаю. Я лишь прошу тебя верить в это, ладно? Разумовский молчит, и его тишина бьет наотмашь. Олег вздыхает – ему уезжать завтра с утра, и чтобы пережить эту ночь, видимо, придется спуститься в ад. Он не надеялся на то, что Серёжа его поймет, но надеялся хотя бы на прощальное объятие. Судя по затянутому белёсой дымкой взгляду голубых глаз, он его не получит. — Прости меня, — Олег сглатывает ком в горле и покорно утыкается лбом в колено Разумовского, — если сможешь. Ты же знаешь: что бы ты ни сделал, я принесу к твоим ногам весь мир и лягу к ним сам. Серёжа не говорит, но у него стоит таймер, отслеживающий каждый час, каждую минуту и каждую утекающую секунду, которые остались до отъезда Волкова. Он смотрит на него и ощущает, как время песком осыпается сквозь пальцы, открывая портал в неизвестность – в Серёжин мир без Олега. Он лежит в темноте и гипнотизирует взглядом широкую спину на кровати напротив. Мерещится, что пернатая тень тянет к Волкову когти – изрезать, поранить, убить, за то, что Разумовскому больно. Серёже хочется зашипеть «не прикасайся к нему», но он вовремя осекается. Это всего лишь игра света, так ведь?.. Серёжа сползает с кровати, ежась от холода, шлепает босыми ногами до Олега, и с облегченным вздохом прижимается к нему со спины. — М-м-м, Серёж, — сонный Олег предпринимает попытку развернуться, но Разумовский обхватывает его за талию, вжимаясь всем телом, и горячо шепчет в ухо: — Я буду ждать писем. И звонков. И смс. И только попробуй не вернуться – найду и убью самолично. Если у них будут шансы – Серёжа будет вгрызаться зубами в каждый.

IV

Им по двадцать с лишним лет, и они настолько привыкли жить друг без друга, что это причиняет физическую боль куда хуже, чем ссадины и ушибы. У Серёжи – роскошная квартира в центре Питера, офис в огромной высотке и миллионы на счетах, у Олега – жаркие пустыни, ночные кошмары и привычка хранить браунинг под подушкой. И всё же, они встречаются здесь – на пороге Серёжиной квартиры, в старой парадной, помнящей ещё Александра I, в тусклом свете луны. — Здравствуй, — бросает Серёжа первым. Лицо Разумовского привычно отсвечивает изнеможением и слишком долгим отсутствием сна. Его денег бы хватило, чтобы обеспечить всех жителей Питера на пару столетий вперед, но ему нужно больше. Неизвестно, к чему Серёжа так стремится (Олег думает, что к нервному срыву или голодному обмороку), но работает он на износ. Когда Олег приезжает, Серёжа либо работает, либо собирается на работу, и последовательность здесь даже не важна. — Привет, — Олег напрягается, исследуя Разумовского взглядом, выискивая хоть один признак недовольства – ничего нет, только всепоглощающая усталость и воспаленные глаза. — Давно здесь? — интересуется Сергей, отпирая замок. Он может позволить себе любой дорогущий пентхаус, но всё равно выбирает квартиру с большими окнами, высокими потолками и холодным полом на Невском. — Уже часа два как, — он пожимает плечами. Зато успел покурить и подумать – на заданиях на такие мелочи жизни времени никогда не хватало. Успел надышаться родной питерской сыростью, получить такую необходимую дозу ледяного спокойствия перед встречей с Серёжей. Разумовский, естественно, всё это знает, и вопросов не задает – разве что перед тем, как скрыться во тьме прихожей, бросает тихое и почти искреннее: — Прости. Задержался сегодня. Пока Серёжа отмокает в душе после чрезвычайно трудного рабочего дня, Олег успевает нарезать салат, приготовить жареную картошку, в которую Разумовский без памяти влюблен, и разлить по бокалам Дом Периньон, найденный в закромах. В честь встречи можно. Серёжа вплывает на кухню в своем абсолютно ужасном красном халате с отделкой из меха, и тут же жмется к спине Олега. Серёжа раскрасневшийся, оттаявший и родной – этот образ Олег видит каждый раз, когда закрывает глаза, он же вытаскивает его из болезненной агонии, и его же Волкову нужно представить, когда он не может прийти в себя после ночи, наполненной кошмарами и кровью. Если бы он умел рисовать, как Серёжа, то, наверное, давно бы уже написал икону и носил где-то на груди, прижав к сердцу. Питер за окном такой же неприветливый, холодный и серый, как и в детстве, но на этой кухне – только тепло, свет и воссоединение двух тоскующих по друг другу душ. Олег накрывает сковородку крышкой и разворачивается к Серёже лицом, упираясь поясницей в кухонный гарнитур. Разумовский липнет, как коала (Олеж, а ты знаешь, что у коал есть отпечатки пальцев? Совсем как у людей, да), ставит подбородок ему на грудину и наконец выдает измученное: — Я скучал. — Я тоже, — Волков пропускает рыжие волосы сквозь пальцы, – жидкая медь – осторожно их распутывая. Серёжа изгибается и ластится, готовый заурчать. — Ужасно. — Надолго в этот раз? — будто невзначай спрашивает Сергей, но в его голосе сквозит почти детский страх, отбрасывая Олега лет на десять назад, в обшарпанные стены детдомовской комнаты. — Недели на две? — с вопросительной интонацией тянет Волков. — Не меньше точно. — Это, м-м-м, — Серёжа прерывается, чтобы потереться виском о колючий подбородок Олега, — очень, очень хорошо. Олег наклоняет голову – и ловит Серёжины губы своими, затягивая в поцелуй. Разумовский шумно дышит носом, проникая холодными пальцами под его футболку и поглаживая спину. — Картошка остынет, — напоминает Волков, отрываясь от него. — Не могу поверить, что мне действительно приходится отпускать тебя по этой причине, — фыркает Сергей, но послушно усаживается за стол, подбирая одну ногу под себя и заправляя за ухо влажную прядь. Через несколько часов они, вконец измотанные, но очень счастливые, заснут в объятиях друг друга – и ничего из этого не будет иметь значения.

V

Вокруг – кровь, крики и ужас. Всё вокруг тонет в ужасе – это Волков чувствует почти нюхом. Ошейник давит, забирает возможность дышать. Олегу внезапно до боли хочется вдохнуть родной балтийский ветер, как хотелось и много дней до этого; в Венеции, на его вкус, слишком душно. Он пробует обычный трюк военных по преодолению стрессовой ситуации: закрой глаза, глубоко вдыхай и выдыхай, представляй что-то хорошее. Не выходит. Дышать запахом крови и гари не получается, всё, что есть хорошего в его жизни – сейчас сидит напротив Игоря Грома и разменивает шахматные фигуры на человеческие жизни. Останавливаться, в ближайшее время, похоже, не собирается. Олег обессиленно прислоняется лбом к прутьям клетки и прикрывает глаза. Вероятность, что его ошейник сдетонирует тоже, стремительно повышается. Сергей ничем не гнушается для достижения целей – это Олег выучил ещё в детдоме, когда ночью помогал Серёже выносить из библиотеки книги. Разумовскому срочно хотелось прочитать всё о мифах Древней Греции, а на карточки был установлен лимит – нельзя держать более пяти книг разом. Вот и приходилось… одалживать. Очередной взрыв выходит громким. Олег мысленно прощается с Серёжей – не с тем, который сейчас с азартной злобой наблюдает за Громом, раздумывающим над очередным ходом – со своим Серёжей, который встречал его тёплыми объятиями, водил по музеям, увлеченно читая лекции об искусстве, не обращая внимания на то, что смотрит Олег вовсе не на картины, который плакал, ругался и ненавидел работу Волкова, когда тот снова уезжал. Со своим родным мальчиком Серёжей. Олег не знает – у волков тоже девять жизней, как у кошек? И если да, то сколько ему осталось и осталось ли вообще? После стольких лет работы наемником это совсем не страшно. Всегда знаешь, что рано или поздно, но смерть тебя догонит – достанет ножевой раной под ребрами, точным огнестрелом в висок или бесславной гибелью в абсолютно случайной автомобильной аварии. Не знаешь только, из чьих рук смерть, облаченная во тьму и разрушения, на тебя накинется. Олег вот уже знает, правда, от этого ни капли не легче. Олег смиряется – склоняет голову и вдруг думает, что для их истории это был единственно верный исход. Он покорно ожидает пожирающее пламя – хороший, послушный мальчик, преданный волк. «Никому, кроме тебя», проносится в его мыслях за секунду до. «Никому». За шахматной доской даже не в полной мере Серёжа – и вот это действительно причиняет боль. Страх уходит, и на пересохших губах горит только горькое «прощай». Взрыв не приходит. Олег с горечью ухмыляется – даже умереть с Разумовским нельзя нормально, ну кто бы мог подумать. Волчьи инстинкты всё равно кричат об опасности, хоть и не так громко, как обычно – чистейшее, стерильное безумие в глазах Серёжи всё ещё не меняет того, что это Серёжа. Он открывает глаза. Дуло пистолета в ответ смотрит совсем не приветливо. Да твою мать. — Прости, Олег, — ядовито-сладко тянет Сергей, — но правила есть правила. Перед глазами темнеет, а горло заполняет кровь; по армейской привычке, даже теряя сознание, Олег считает количество выстрелов. Раз, два, три, четыре, пять… Он захлебывается в боли, а мир перед глазами тонет в огне. Огонь расползается и по груди, в ушах звенит замедляющееся эхо собственного пульса. Единственное, что в предсмертии хорошего – Серёжины глаза в мыслях Олега всё такие же голубые.

+1

С тренировки Лера выходит вусмерть замученная. Сергей это никак не комментирует, хотя шутки в его голове рождаются одна лучше другой. Он разве что прячется за ноутбуком, когда Валера резкими, рваными движениями наливает воду себе в стакан – явно злится на Волкова за то, что задержал на почти целый час. Разумовский, вообще-то, считает, что это закономерная расплата за Лерино опоздание (да, Волков всерьез назначает ей отработки за опоздания, совсем как в его обожаемой армии), но говорить это сейчас – себе дороже. Он отворачивается от яркого экрана, устремляя взгляд в окно: Питер погодой не радует, льет, как из ведра, и света в окнах соседнего дома не видно совсем. — Давай же, — язвительно предлагает Лера, складывая руки на груди. — Я чувствую, как тебя распирает. — Не понимаю, о чем ты, — эффективно прикидывается дураком Серёжа, сверяясь с наручными часами. — Вы задержались сегодня. — Ага, — коротко отвечает Макарова. Видимо, сил нет ни на пререкания со старшими (да, Серёжа знал, что он не молод и носил это с гордостью), ни на сложносочиненные предложения. Лера подхватывает сумку и взмахивает рукой на прощание, тут же ойкая и морщась; Разумовский скрывает ухмылку за кружкой зелёного чая – с Олегом легко было перетрудиться и получить мышечные спазмы, и Серёжа прекрасно это знал. Лучше всех. От тишины, наступившей в квартире, плечи сами расслабляются, давление на виски исчезает, и Сергей сладко потягивается, спрыгивая с барного стула. Отдаленный шум воды тоже затих, дверь хлопнула, и Серёжа резво устремился в гостиную, про себя надеясь, что Олег уже дошел до спальни: он сам всё равно уже собирался ложиться, а у Волкова, как бы он ни старался скрыть, сил после тренировок оставалось катастрофически мало. Надежды не оправдываются, потому что Волкова он всё же находит на диване в гостиной. Картина, конечно, достойная Эрмитажа: прикрытые глаза с трогательно слипшимися от влаги ресницами, капающая с отросших тёмных прядей вода, расслабленная поза, открытая сильная шея. Сиди да любуйся часами, и не надоест. Серёжа подходит тихо и осторожно касается ладонью колена – в ответ звучит только преисполненное смыслом «хм». Прошло много времени, прежде чем Олег перестал дергаться от неожиданных прикосновений и прикосновений в принципе; и Серёжа ненавидел себя каждую секунду этого времени. Разумовский со вздохом опускается на ковер рядом с диваном, складывая руки у Волкова на коленях и устраивая на них голову. Он полюбил находиться в таком положении за все те дни, что они провели в тяжёлых разговорах и робких попытках начать всё заново. — Почему не пошел спать? — негромко спрашивает он, открывая глаза и притираясь щекой к чужому колену. Олег устало поднимает голову со спинки, смеряет его внимательным взглядом тёмных глаз. — Хотел тебя дождаться, — говорит он, склоняя голову, и в быстром паническом движении глаз, в поджавшихся уголках губ, в заходивших под кожей желваках Серёжа явственно читает боль. Так и знал. Вина тяжелым грузом опускается на сердце, на пару отчетливых секунд прибивая Разумовского к земле и тут же освобождая – его простили, ему поверили, его снова подпустили близко и с ним снова поделились болью – и для Серёжи не было и никогда не будет ничего ценнее. — Ну, вот он я. Пошли в постель, — он с кряхтением поднимается с пола и подает Олегу ладонь. Спальня встречает запахом сырого асфальта под окнами и приятным ветерком. Они оба ненавидят спать в тепле: лучше со сквозняком, но рядом друг с другом, в родных объятиях, и если ещё мягкую подушку под голову – то совсем красота. Серёжа усаживает Олега на кровать, нависая над ним, словно скала, и наблюдая, пока он выпьет обезболивающие. Когда всё было совсем херово, они отменяли тренировки «по непредвиденным обстоятельствам», вместо этого отправляя на задания (ну ты же хотела практики? вот тебе практика), когда было терпимо – обходились массажами и таблетками. Серёже иногда казалось, что они питаются только лекарствами – настолько большим был список, висевший на холодильнике. Лера пару раз кидала на него взгляды, но ничего не спрашивала. — Ну, как ты? — взволнованно спрашивает Разумовский, заползая к Олегу под одеяло. Волков – тёплый, как печка, и в его объятиях не страшны ни холода, ни кошмары, ни древние чудовища. — Олеж? — М-м-м? — он забавно щурится, приоткрывая один глаз. — Всё хорошо. Хватит столько переживать, мы же уже сто раз это обсуждали. — Да, но я просто… — продолжения фразы у Разумовского не было. Просто всё ещё волнуюсь? Просто всё ещё не уверен, что это всё – не моя затяжная предсмертная галлюцинация? Просто всё ещё до одури боюсь тебя потерять? — … просто люблю тебя, — наконец выдыхает он. И добавляет горькое: — Прости меня. — Эй, — Олег закидывает ему руку на талию и сгребает в свои объятия. — Ну сколько раз я просил перестать извиняться? Серьезно, Серёж, прекращай. Я тоже люблю тебя, и со мной всё хорошо, кроме… незначительных неприятностей. Расслабься. Серёжа считывает его дыхание, прижавшись губами к сонной артерии. Дождь за окном усиливается, но пока Серёжу так крепко держат, ему и правда всё равно.