Первый снег.

      Часто бывает, что нам приходится прощать кого-то. Обиды бывают мелкими, житескими, а могут быть колоссальные и ужасные, которые отпустить не так уж и легко из-за впечатлений и последствий. Но всё-таки, человек может простить все: будь то друг, который случайно толкнул его одним, уже давно позабытым днем, а будь то и самый настоящий грех.

***

       Крупные прозрачные капли, которые одна за другой летели с неба, безустанно барабанили по железному карнизу небольшого домика на окраине лесной опушки, что сейчас была больше похожа на запятнанную темно-коричневую лужу из-за жуткой и вязкой грязи, которая, смешиваясь с новой водой, становилась ещё неприятнее и образовывались огромные глубокие баларужины, в которые можно было с легкостью наступить по своей невнимательности. Но кто же в такую погоду на улицу пойдёт? Да и тем более, на этом месте было только два человека.       Краска на старых белых рамах, расписанных по краям окошек, уже давно облупилась, и на ней появились неприятные трещинки, которые оголяли ее темное, пожившее деревянное нутро. Древние и немного шаткие ступеньки на крыльце да деревянные невысокие перильца уже насквозь промокли из-за сильного ливня, который шел с небольшими перерывами уже почти как всю непроглядную, холодную, будто неродную ночь и все такое же мрачное, туманное утро.       Было холодно, а пробирающий своею сырой неприветливостью дождик с северным ветром только добавляли к этому всему какой-то промозглости, да и к сильной мрачности из-за густых серых туч, которые затянули все небо и совсем не оставляли просвета даже для самого маленького лучика солнышка, хотя, оно временами делало попытки прорваться сквозь эту темную ватную массу в промежутках между дождями, но пары упавших бравых лучиков совсем не хватало для того, чтобы хоть немного просушить землю от бесконечной влаги.       Вокруг их, пока что, временного места жительства, а точнее, небольшой опушки, где расположились маленький домик и колодец с красивыми резными узорами на карнизе, встали кругом высокие сосны, словно пешки на шахматной доске, не щада ни единый клочок земли, и массивные раскидистые ели, что росли там неаккуратно, ибо даже ветви буквально накидывались друг на друга, дабы была возможность расположиться ближе к солнцу, отчего, под жадной сотне рук могучих деревьев, на покрове, усыпанном мягкими иголками светолюбивых великанов, не было ни единого намёка на теплый участок, так как тень заняла все пространство.       За этим кругом был только бесконечный лес, дальше него не жило ничего, но место не пустовало. Можно было бесконечно бродить по лабиринту лениво разлегшейся тайги, вновь и вновь возвращаясь назад к опушке. Отсюда было не выбраться. Да и смысл выбираться тоже отсутствовал. Тут нельзя было умереть, но, несмотря на это, можно было чувствовать боль: как моральную, так и физическую. Но то было задумано лишь для того, чтобы у человека не было желания остаться там навсегда и специально не выполнять задачу этого места: отпустить все свои грехи и обиды в свободное странствие, не держа в своём сердце под замком прочнейшим, но, разве что, только на земле, а в буквальном смысле, — очистить совесть. Здесь нельзя обмануть кого-то, сказав, что простил и прощен.       Колодец был относительно небольшим, из себя представлял кирпичики, выложенные в ровный круг. Все камни были одинакового размера, словно найденные выточенные специально для круговой кладки. В четырёх точках окружности стояли две пары деревянных опор — они нужны для того, чтобы крыша держалась, и при последовательном соединении образовывали квадрат, или, учитывая высоту, объемный прозрачный прямоугольник, который представить себе труда не составит.       Крыша, как и упоминалось строками выше, резная, и из-за, хоть и плавных узоров, дождевая вода стекала в колодезну. Вот и сейчас, пока шел ливень, слезы туч ударялись об холодную, неласковую воду на дне, при падении откликались, а влажный крик подымался по ровным камешкам. Но, вовсе не душераздирающий крик этот заглушался барабанной дробью по крыше и земле.        Домик, что издалека, что в близи, казался темно-серым, местами даже светлее. Происходило это в зависимости от того, как и куда падала тень, поэтому в некоторых частях он мог показаться даже совсем тёмным, чёрным, а в некоторых совсем наоборот. Но такие цветовые и световые иллюзии, были только в силу контраста с серым, затянутом облаками небом и чёрной, темно-коричневой грязью. На деле же, он был цвета ясного неба, такой красивый, нежный светло-голубой, с небольшими трещинками и даже с темными пробелами. Таким его сделала старость, и, подобно человеческой плоти, трещины, заметные или совсем мелкие, облупленная краска не хитро напоминали морщинистые руки, щеки, шею пожилых людей.       Ступеньки и перила были серовато-белыми, как казалось, от времени, хотя в этом месте, по сути, его и подавно не было. Месяца могли сменять друг друга пусть и по хронологической последовательности, но несмотря на это, даже один месяц там мог длиться годами. Все зависело только от людей, которые присутствовали там, от их настроения, состояния в целом.       Перильца были резными, стилизованными под дом и колодец, но только на этот раз, они напоминали древнеримские колонны, только из окрашенного дерева и в разы меньше прототипного оригинала.       Сам дом был совсем небольшим. С трёх сторон внутри располагалось по два окошка со ставнями, на которых были искусно нарисованы симметричные разноцветные петушки, но как жаль, что от старости дома и они успели потускнеть и увять. Только на одной стене дома было три окошка, ведь по форме, строение представляло собой прямоугольник. С одного бока к нему был пристроен специальный выступ для крыльца, который представлял собой небольшую платформу в высоту дома, но только треть от ширины текущей стены.       Там же, рядом с лестницей, с правого бока от неё была труба, которая поднималась вверх и располагалась по периметру всей крыши. Она собирала всю стекающую по ней воду, спуская вниз к отверстию уже крытой трубы, откуда она, в вою очередь, сильным потоком в форме бурного ручейка, стекала на землю, бережно поливая мелкие цветочки и молодые кустики белой смородины.       Если подняться по лестнице, она будет скрипеть. Старые и, честно говоря, кое-где прогнившие доски, не внушая доверия, начнут немного прогибаться.       Как и ставни, входная дверь была разукрашена. Сама она была деревянной, несколько светлее оттенка дома, и по бокам, сверху и снизу, разрисованная каким бы то ни было человеком в жаркий ленивый день. Сверху донизу вилась черная лоза, нарисованная далеко не рукою мастера, но украшенная красными и голубыми цветами, проходившими на маки и колокольчики. Листьев не было совсем. Но, такие нежные и слабые, они словно сошли с рисунка, драматично упали на крыльцо, а теперь, одинокие и засохшие, лежали и ждали своей участи. Быть может, небрежный ветер вот-вот унесет их, и они будут мятежно блуждать меж сосен? Быть может, они умрут здесь? А быть может, их сметут в кусты, и те, как кажется человеку, за свою относительно никчемную, коротенькую и бесполезную жизнь, наоборот, со временем принесут почве ценные для растений вещества?       Около дверной ручки, на стенке, был вбит какой-то ржавый гвоздь, кривой, но совсем не бесполезный. В десяти сантиметрах, на двери болталась металлическая защёлка. Эта нехитрая конструкция держала дверь во время сильных ветров.       Встречает заблудшего сюда у порога покорный ковер с классическим советским рисунком в полоску, немного истоптанный временем, но до ужаса прочный. Словно давным-давно, какая-то одинокая старица латала его ночью, в грустном свете неяркой керосиновой лампы, перебирая свои нити, из которых она и ткала своё а-ля произведение искусства на специальном ткацком станке.       На запылившимся столике стояла красивая, белая керамическая ваза, расписанная приятными, тонкими цветами нежных оттенков, совсем рядом тяжелая фигура статуэтки стального черного коня, такого живого и свободного. Он был запечатлен в движении. Длинная лоснящаяся грива развивалась на ветру, а сильные, элегантные ноги вот-вот начнут мелькать пред очами, сам он сорвется и умчится в бесконечные поля.        Прямо над столиком возвышается высокое зеркало. Сверху оно было словно волнистое, ведь материал красиво изгибался, словно волнующееся море, которое, на данный момент, прибывало в не совсем спокойном состоянии: самое большое возвышение по середине, и два по бокам, что поменьше. Было видно, что мастер, искусно делающий эту работу, знает свое дело, является любителем чего-то красивого, но необычного. Сверху, одну из этих волн зеркальной поверхности украшала пыльная, и даже местами заляпанная, вязаная, круглая салфетка белого цвета. Но пряжа, которая, возможно, раньше и была белоснежной, сейчас этим не могла похвастаться. Теперь она желтовато-серая, но несмотря на это, белый там можно было распознать. Сверху этой салфетки красовалась ещё одна, которая была темно-красного цвета, но только выглядела она уже более дорого. Некогда красивые, бордовые шелковые нити выцвели, и кое-где, подобно и тем, из которых была соткана нижняя салфетка, пожелтели.       На тумбочке стояли разные старинные вещи: древние баночки и флакончики, украшенные не стеклянными привычными узорами, а металлическим напоминанием шапки или одеяния, были наполнены, или, вернее, не пустовали из-за мутной жидкости, которая доходила, разве что, до трети емкости. Вероятно, это была когда-то давно перелитая туда вода или же, из-за отсутствия схожести с другими привычными жидкостями, — невесть что, ведь на самом деле, тайну странной жидкости можно было разгадать по ее запаху. Сам металл потемнел, драгоценные бусины, кто поотпадали, кто оставался блестеть в свете тусклых ламп, лежали на мелких, черных от старости листьях. В каждом флаконе был, очевидно, старый советский парфюм.        Рядом была невеликая, точно не больше ладони, статуэтка двух ангелов. Дети в белом ситцевом одеянии держались за руки. На головах их и, сползая к шее, держались женские кольца. Камни в них были отполированные, дорогие, даже несколько золотых перстней. Этакая установка служила маленьким хранилищем скромного количества украшений. Колечки и драгоценности на них приветливо блестели в свете лампы, словно зазывая человека к себе. И, будь бы там вор или клептоман, — они бы точно забрали заветные драгоценности, которые, и правда, так манили к себе.       Еще несколько шкатулочек, старых ленточек, что, видимо, вплетали в косы или скрепляли венки, и оставленных кем-то искусно собранных и убитых воздухом во всей красе своей, сухоцветов. Также, кое-где бесхозно лежали бусы с крупными, красными, не драгоценными камнями. Все это пылилось, но словно не так долго, как время, к которому приравнивался возраст сего дома.        На двери висел деревянный крест, совсем старый и словно не из церкви вовсе, а выглядел так, будто крестьяне, в отчаянии, от невзгод жизни, сделали какой-никакой оберег. Но не было здесь ничего такого, что вызвало бы чувство порицания в сторону такой теории.       На стенах уже много лун прибывали желтые обои с узором переплетающихся меж собой линий, что шли снизу вверх, и не понятно, время дало им такой цвет, или же нет. Они не были содраны или поцарапаны. Просто — старыми.       Кое-где располагались совсем маленькие рамочки, в которых блестели небольшие картинки безызвестных мест: домики у берегов речки, леса, птицы и разноцветная водяная гладь, что отблёскивала яркими бликами от ослепительного закатного солнца, разукрашенная рукой пылающего, пурпурного с оранжевым заката или нежно-розового рассвета. Ни на одной из картин, рабов божьих: ни румяных девушек, ни игривых мальчишек, ни молодых солдатов — изображено не было. Все словно пустовало, а с тем и процветало без них. Благодаря этому, место обретало своеобразную атмосферу нетронутости человеком, словно жил там какой-то старичок, которого совершенно не интересовали остальные люди и их мир, он был далёк от всех забот, живущих в городах и сёлах, деревнях и даже хуторах, хоть там и жило не так много людей. Все было не такое уж старое, но при этом выглядело сильно заброшенным и пыльным.       Коридор вытекал в маленькое помещеньице, а там было всего несколько дверей, белых таких, а выше середины резное стекло, отчего то, что внутри комнаты стоит и происходит, видно не было, лишь разводы-очертания.       Деревянный, вовсе не гнилой, как можно ошибочно догадываться, пол был выкрашен в коричневую краску, оттого-то и гладенький, что даже мыть так же легко, как и поскользнуться, но это было простой иллюзией: он был и правда глянцевый, будто масляный, но поскользнуться на нем можно было только, разве что, в шерстяных носках.       За первой дверью скрывалась спаленка, совсем небольшая. Помимо привычных старых ковров, столика и шкафов, здесь, конечно, были кровати: их железный каркас был всегда холодным, состоял он внизу из железного переплета, который выходил в сетку и перила. У кровати имелись изголовье и задняя граница, где должны были лежать ноги.       Матрасики старые и не очень прилежные, тяжелые, словно мокрые, и из-за того, что все было холодным, так как топить дом было некому, они тоже могут заставить мурашек пробежать по коже человека, словно влажные. Будто в супружеской опочивальне, первым делом шла не подушка, не одеяло и даже не плед, а тюль.       Ниточка к ниточке, вырисовывались на ней цветы, листья, вьющиеся и вьющиеся меж собой, будто на балу. Держалась она на подушках и растекалась до всех краев кровати. Мягких изголовий лежало три: самая большая подушка, поменьше, и совсем маленькая, годившаяся только, разве что, для небольшого щенка. Затем, под мягкими (но если лечь — они сомнутся и будут твердыми, как камень), перьевыми, белыми подушками красовалось розовое покрывало. На нем тоже был какой-то искажённый рисунок, оно было тонким, таким же холодным и неприятным, но защищало постель от пыли и других невзгод. А вот под ним-то разлеглось большое, теплое, тяжелое одеяло. По середине у него был большой ромб. С помощью этакого выреза можно видеть шерстяное, колючее одеяло. Оно-то и задавало вес сего чуда! А уж ниже простыня, матрасик… И белье все это не тронуло время, оно оставалось таким же белым и свежим.       Выше упомянутые две кровати, что находились в комнатке, всё-таки, на этот раз не пустовали. Они были заняты не просто подушками и одеялами, как во времена отсутствия там людей, а двумя: первая была девушка. Её чёрные волосы, из которых получалось что-то вроде укорочённой версии классического каре, аккуратно улеглись, словно лучики солнца, разъединившись на мягкие небольшие прядки на белой подушечке. Не сильно худое, но всё-таки, с достаточно выраженными бёдрами и зоной декольте тело, было накрыто тёплым одеялом.       Таких тёплых одеял и пледов в этом месте было много, потому что печку топить — забота непростая, а на всю ночь тепла не всегда хватало, если подложить мало дров, и приходилось встречать холодное утро, как, собственно, в нашем случае и произошло. А ведь сейчас печка вовсе не была растопленна.       Но сейчас важны совсем не согревающие предметы, а живые источники тепла. Личико прибывшей сюда не по воле было с достаточно аккуратными, словно кукольными очертаниями. Небольшой носик, немного приподнятый к концу, что было совсем незаметно, если не приглядываться, так же светил бедностью, как и все личико. Лишь щечки подчеркивали живость фарфоровой куколки лёгким румянцем из-за общигающего нежную кожу утреннего холодка. Глазки были не такими уж и большими, но и не маленькими — миндалевидными, но со своей особенностью, не как обычные глаза такого выреза. Длинные ресницы, только которые можно было увидеть пока что, как и веки, скрывали за собой всегда уставший взгляд фиолетовых глазок, даже можно сказать, что они были аметистовые, но в другом освещении — красно-фиолетовые. Пухлые губки ярко-персикового, а может даже и с примесью алого оттенка, были сомкнуты, и лишь временами они словно бормотали что-то, пытались сказать, но это совсем не удавалось, и можно было уловить лишь отблеск света на влажных белых зубках немки.       Одета эта принцесса была в достаточно простую, совсем не подобающую вышесказанному званию одежду: словно уже кем-то поношенная, беленькая майка небрежно закрывала ее спинку, грудь и все, вплоть до низа живота. В силу того что она была достаточно объемной и явно ей не по размеру, то держалась она только на добром слове и широких лямках. Дальше — нижнее белье, совсем ничего не покрывало. Это были бело-розовые обычные трусики, словно детские, без всякого кружева и вычурности, но при этом и не без рисунка. Миниатюрные, розовые клубнички усеяли буквально всю ткань, вплоть до резиночек на отверстиях для туловища и бёдер. На ногах были белые носочки, все ещё не испачканные пылью со старого и уже давно нетронутого пола, но, видимо, уже застиранные, ведь на области ступней были сероватые разводы.       Все ещё, словно не торопясь, она перевалилась с одного бока на другой и поёжилась от холода, который тут же пробежал мурашками по всему её телу. От этого до боли знакомого чувства, она медленно приоткрыла глазки и стала просыпаться, открывая для себя краски будто вновь обретённой жизни. Страх окатил ее с ног до головы, немка совсем не понимала, что происходит; в голове все ещё сохранились воспоминания о ее самоубийстве: выстрел из пистолета прямо в висок, ее точно бы не спасли, но что же это за чертовщина? Почему она оказалась в этом месте?       ”На самом деле, жизнь после смерти я представляла себе совершенно не такой..”, — задумавшись, произнесла Рей и перевернулась с бока уже на спину, став устраиваться удобнее и теребить подушку под своей головой — было с одной стороны удобно, а с другой и нет… Совсем не удавалось ей найти самое оптимальное положение, поэтому через пару мгновений она просто приподняла ноги и согнула их в коленях, что значительно помогло в устройстве и головы на подушке, и тела на мягком матрасике в целом. Руки из-под одеяла вытаскивать она совсем не хотела, так что, положив из к себе на живот, так вот важно сложив из друг на дружку, продолжила свои рассуждения в голове: ”Не понимаю. Я совсем ничего не понимаю. Наверное, это третий раз в жизни, когда я чувствую себя в настолько сильном замешательстве, что даже не могу прояснить: что же делать дальше? Ведь я даже не понимаю, где сейчас нахожусь, но точно знаю — выжить я никак не могла”. -       Всё-таки да и дойдя до логического завершения рассуждения, она, уже отходя от долгого, полноценного сна, открыла глаза и стала вглядываться в очертания потолка, словно стараясь найти там какую-то важную зацепку, без которой проводить дальнейший осмотр ну никак нельзя.       Потолок как потолок: ничего необычного она в нем не нашла. Но по догадкам разумной девушки, он был деревянным, просто снаружи, для красоты, был покрыт специальным бетоном, наверное, который был выкрашен без единого пробела в идеальный белый, но от времени уже немного запылившийся, цвет.       ”И что мне теперь тут делать? Не буду же я лежать здесь до умопомрачения… В конце-концов, когда-то я должна буду встать. Но думаю, что уже настал этот момент, ведь я полностью готова перейти на новую ступень в развитии событий”. -       Чувствуя себя словно вышедшей из долгой комы, в мыслях она старалась разжевать самой себе все факты до самых мельчайших деталей, словно пытаясь заново переварить уже понятые и вполне себе принятые ее разумом вещи.       Нужно было вставать, это точно, поэтому, даже не обращая внимание на пробирающий холод, девушка немного приподнялась со своего нагретого спального места и, вздрогнув от непривычки ощущать такую прохладу в жилом помещении, вытянула руки вверх и потянулась. Это не заняло много времени, поэтому та начала осматривать помещение:       ”Совсем ничего необычного; деревенский дом, как деревенский дом. Только главный вопрос все ещё остаётся заданным: что я тут делаю?”. -       И снова недогадливо пожимая плечами в ответ на свой же вопрос, та наконец-то заметила, что она в доме, да и вообще в комнатке была не одна, ведь на второй кровати красовалась широкоплечая и до боли знакомая фигура слегка подкачанного, высокого мужчины, ноги которого, облачённые в чёрные потертые носки, выглядывали из-под короткого для его высокого роста одеяла. Тогда она не выдержала:       — А ты ещё что тут делаешь.? -       Проговорила Рейчел шепотом, словно стараясь не разбудить мужчину, но тем не менее, вопрос на первый взгляд был не риторическим, хотя на самом деле она снова говорила сама с собой, уже даже и не разбавляя одиночество логическими рассуждениями, ведь сейчас девушка знала: одиночество не настигнет ее в этом месте, особенно, пока тут ее старый друг и враг — Советский Союз, а если проще, то Александр.       Так как выбора особо и не было, немка решила идти по своему классическому правилу: «вперёд и напролом», но совсем не бездумно. По этой причине она пришла к выводу, что следует попробовать осмотреться, а уже потом и разбудить русского. Если, конечно, к тому времени он сам не проснётся. А дома всё-таки холодно было, неприятно, даже и выбираться из своего тёплого гнёздышка надолго не хотелось.       ”Так странно, но я даже не чувствую прежней ненависти к нему, хоть и остался сильно неприятный осадок. Кажется, словно я знаю, что происходило с ним после моей кончины. Он даже временами тосковал о нас, о нашей дружбе и о нашем товариществе. Хотя сейчас не об этом; на данный момент главное — какой же Саша сейчас будет по настроению и согласится ли он топить печь, которая стояла в уголке комнаты и была совсем небольшой, но, по всей видимости, таких размеров достаточно, чтобы прогреть весь небольшой домик. Я считаю, что нужно перебраться к нему, как бы ни было стыдно. Не хочу стоять на холоде и будить его как мамочка на первое сентября”. -       А характер немки по прежнему не изменился: каким был, такой и остался, сильно привередливым как минимум, да ещё и злопамятность уж точно присутствовала. Но пока что, из старых добрых плохих черт, эти были единственными. Но с момента пробуждения нацистки прошло совсем немного времени, кто же знает, что она ещё успеет натворить до пробуждения Совета?       Будучи окрылённой своей решительностью с самого утра, девушка скинула с себя своё одеяло и, даже не обращая внимания на внешний вид, резко пошла к кровати старшего, что к ее счастью, находилась совсем недалеко, ведь и комната была совсем не королевских габаритов.       ”Осталось только перелезть через эту махину, которая заняла больше половины постели! То ли дело я, так компактно устроилась и лежала совершенно удобно”. -       Возмутившись про себя, как обычно она и ворчала по утрам при жизни, та, словно маленький ребёнок, которому стало страшно ночью из-за плохого сна и он решил перебраться на кровать к папе, девушка аккуратно перелезла через его ноги и нырнула под тёплое одеяло: назад, в гнёздышко, только пропитанное уже совсем другой энергетикой и запахом в том числе. Сразу было понятно, что тут был мужчина, ведь даже под одеялом присутствовал запах едкого советского одеколона, в отличие от Рей: пахла она чем-то нежным и цветочным, словно аромат был шелковым и мягко, совсем не резко, но достаточно насыщенно, чувствовался по всей ее нежной коже.       ”Как же стыдно… В таком виде, да ещё и в постели с мужчиной. С этим мужчиной! Я даже могу предположить, что он одет не больше меня! Ах, какой стыд, стыд и позор!”. -       Как не странно, рядом с ним она чувствовала себя намного спокойнее, хоть и была вновь возмущена его внешним видом, их близостью, но в лице старший совсем никак не изменился: несмотря на годы, оно осталось все таким же подтянутым и достаточно привлекательным для многих женщин. Даже странно то, что мужчина, за всю свою долгую жизнь, так и не смог найти ту самую спутницу, с который нашёл бы истинное счастье. Много раз он признавал, что за всю жизнь имел только настоящего друга, в которого, возможно, и мог бы влюбиться.        С Рей они были очень близки, что в своё время и она сама задумывалась о том, что могла бы вполне себе полюбить этого мужчину. Но, как и обычно случается в жизни, все пошло не по плану, а точнее, по плану, но немного по другому.       Нос с небольшой, тоже еле заметной горбинкой только подчеркивал его мужественность. Мужчина был в меру упитанным, но ещё и подкачанным из-за сильных физических нагрузок. Местами на теле имелись шрамы, что свойственно человеку, героически прошедшему несколько войн. Даже подметив один из них, немка провела по большой отметине на груди старшего нежной ручкой, совсем кончиками прохладных и раскрасневшихся подушечек пальцев, даже легонько щекоча его разгоряченное тело, но от такой манипуляции мужчина не дрогнул и продолжил покорно, монотонно сопеть под шум дождя за окном.       ”Совсем не изменился, по прежнему такой невинный, когда спит”. -       Казалось бы, с материнской нежностью подумала девушка, и на лице ее в момент засияла легкая, скромная, и даже немного смущенная улыбка. Они были словно молодожены после первой брачной ночи: в комнате витала атмосфера лёгкого стеснения и романтики, даже любви, но все это было просто иллюзией — мужчина продолжал спать очень крепким сном, совсем не реагируя на ее касания.       Его большая рука лежала рядом с Рей, а вторая под головой, что делало его похожим на маленького ребёнка, который спит все таким же крепким младенческим сном, к которому во взрослом возрасте многие стремились. Кожа на них была грубой, местами на руках даже остались мозоли от тяжкого ручного труда — можно было понять, что мужчина всегда все делал сам, в общем, мастер на все руки он был при жизни. Это даже навело немку на ту мысль, что именно он и займётся растопкой печи.       ”Совсем не изменился, хоть мне кажется, что мы умерли в разное время. Точно, точно. Но тогда, сколько же мы могли спать, чтобы оказаться в одном времени? Тут вообще оно идёт или нет?”. -       Непонимающе приподняв одну бровь, она положила прохладную ладонь к нему на щёки и плавно убрала с лица мужчины непослушные, рыжеватые, светло-русые волосы, которые ловко, вьющимися кудряшками, все выпадали из общей массы немного растрепанных волос.        Чёткий, высокий кадык свидетельствовал о его мужском, низком басистом голосе. Грудь мирно подымалась и опускалась, пока старший дышал. Она была оголена, украшена редкими шрамами, но был один очень большой. Его сразу можно было заметить: он выделялся белой полосой на поджарой коже русского. Также, не скрыть от девушки и то, что темными волосами был усеян небольшой участок, там же лежал и большой серебряный крест, что всегда носил мужчина под одеждой.       Раскидистые, широкие плечи, незаметные ключицы, а руки! Руки просто огромные! Кажется, на ладони могла поместиться вся головка Рейх. Толстые пальцы, но, несмотря на рутину, чистые ногти.       Пресс, который явно имелся, и никаких пивных животов! Хотя, кормился Совет часто, насколько возможно. Он был одет почти также, как и девушка: боксеры, больше похожие на семейные трусы, а сверху совсем ничего не было, поэтому и можно было рассмотреть грудь. Рядом с ним валялась помятая футболка, видимо, тот снял ее во сне. Ног не было видно, но те были явно большими и накаченными, сильными, которым словно не в труд пройти не один десяток километров.       Рейх не так уж и долго была в своих раздумьях о Союзе, потому что через некоторое время старший открыл глаза и вопросительно, словно даже испуганно, посмотрел прямо на неё. Не растерявшись, девушка засмеялась и показала ему язык, словно снова, как и при жизни, играясь с его чувствами, хоть сейчас она была даже не пьяна.       — Что, думал, что я умерла, да?! -       Воскликнула девушка, все ещё улыбаясь. На самом деле, хоть она и игралась, сейчас ей было и правда весело. Она была очень рада тому, что сейчас ей больше не нужно будет находиться в одиночестве.       Мужчина, в свою очередь, был в серьёзном замешательстве ещё с самого начала своего пробуждения. Холод он чувствовал не так остро как Рей, потому что был более закаленным, но, несмотря на это, вида девушки — живой, да ещё и в его постели, он сильно испугался.       — Черт, что это такое?! -       Испуганно вскрикнул он буквально за секунду до того, как, прикрывая одеялом одно нижнее белье на нем, повалился прямиком на пол, в попытке отодвинуться от «живого трупа», по его мнению, хоть таковым, на данный момент, и не только немку можно было назвать.       — Эй, а мне, вообще-то, обидно! -       Это, из уст мужчины, прозвучало и правда достаточно обидно для нацистки. Она была девушкой и восприняла его слова немного не в том ключе, нежели в том, в каком они и были сказаны — то есть, от испуга, а не из желания оскорбить ее, критикуя внешний вид.       — Ты на меня и не в таком виде глазел. Особенно, после наших с тобой вечеров, когда мы выпивали! Помнишь? А ты все помнишь! -       Он потерял дар речи. Все было что ни наесть реальным, и доказывал это хотя бы тот факт, что мужчина чувствовал холод. Поэтому, тот молча поднялся на ноги и, никак не реагируя на воспоминания Рейх, положил ей прямо на голову одеяло, которое он случайно стащил с кровати вместе с собой при падении.       — Прикрылась бы хоть, постыдись.-       Несмотря на свои слова, она всё-таки взяла одеяло. Будучи немного обиженной на Союза из-за отсутствия былого радушия, хоть это, в данном случае, было совершенно аморально, она укуталась в его одеяло.       — Вон, тут вторая кровать есть. Чего ко мне полезла? Или захотелось разнообразить утро, маленькая развратница? -       Старший усмехнулся. Как не странно, но не только обида помогла ему ободриться после долгого сна, поэтому с новыми силами, мужчина продолжил осматривать все, что было вокруг. Раньше ему доводилось бывать в таких домах, да что уж там: при жизни у него был похожий домик в деревне, и там он учил своих, ещё на тот момент, маленьких деток управляться с хозяйством. Следовательно, печь стопить русский может; знала бы немка об этом, так она бы сильно обрадовалась, потому что, как говорилось ранее, она никогда не закалялась.       — Как мы тут оказались, ты не знаешь? Или это мой очередной глупый сон на пьяную голову? -       Немка словно встрепенулась и вмиг встала с кровати.       — Неужели ты успел променять меня на кого-то?! Что, не помнишь, как мы с тобой пили до утра?! Да помнишь ты всё!!! Дурак, дурак! -       С утра девушка и правда расчувствовалась. Союз был ее единственным партнером по алкоголю, и она надеялась, что как была, так и у него тоже останется самым лучшим и единственным. Они соревновались, кто больше выпьет, спорили, веселились и просто откровенничали. Это были отличные времена, до сорок первого года. Пусть предательницей была и Рейх, но она совсем не хотела, чтобы ее предавали в ответ.       — Да успокойся ты уже, хватит. -       Он твёрдо остановил ее и положил руки на плечи девушки, что были прикрыты толстым нагретым одеялом. Не думал он, что когда-то ещё доведётся встретиться с ней, а уж тем более, снова вместе влипнуть в какие-то неприятности. Союз совсем не понимал, что нужно чувствовать на данный момент: злобу на то, что его страшный враг жив; радость встречи со старой подругой, а может, просто равнодушие? В отличии от чувствительной нацистки, с утра он был совсем не таким, более холодным, но заботливым.       — Холодно тебе, да? -       Даже с какой-то странной и многозначительной насмешкой произнёс старший и погладил ее по плечам большими пальцами. Совет чувствовал себя странно, вроде как относился тепло к немке, но вроде как и со злобой прошлого. Осмотрев помещение, где они и находились, в глаза ему бросилась небольшая современного вида печь. Дров там не было от слова совсем, но зато уже залежавшегося пепла – куча. Видимо, очень давно тут никто не появлялся, сильно пылью пахло, окно хотелось открыть, но, в силу холода на улице и дождя, желание сразу же отпадало.       — Холодно, да, я ещё и кушать хочу... -       Пожав плечами, та посмотрела в его глаза и позже отвела взор в окно, ведь именно там был дождь, что являлся источником приятных звуков, которые отвлекали ее от слов мужчины. Он перевёл взгляд следом и немного нахмурился.       — Нам нужно печь затопить и есть приготовить. Тут газ есть, вроде как, ну, я надеюсь.. -       — Есть, отчего бы ему не быть?       Конечно, Союз задавался вопросом, где же находятся дрова, и, возможно, потому-то и был особенно хмурым и задумчивым. Размышляя о своём, тот подошел к окну, на стекле которого соревновались капли, так быстро стекающие точно вниз. Он видел лишь поле и деревья вдали в виде зеленых разводов. ”Есть ли здесь дрова? Раз есть печь, значит, и дрова есть. Быть может, на улице? Пойти ли проверить? Там так сыро и мокро. Ненавижу дожди!”.       Вновь он окинул взглядом комнатушку.       ”Может, хоть какой-то плащ или курточка?! Нет, одна лишь футболка...”.       Спрятав глаза за веками, он почесал затылок.       — Ладно. Что-нибудь придумаем. Есть здесь газеты или что-то подобное?       В то время, Рейх только все больше вжималась в белоснежное одеяло. Ножки маленькой совсем замёрзли, так что старший понял: надо действовать скорее. Конечно, пока они в доме, ничего не случится и девушка не переохладится, но он на своей шкуре испытывал пробирающий до костей холод, а потому открыл одну из дверей. Она вела в тот самый коридорчик. Не заостряя внимание на всякой всячине, он отворил дверь.       Босой и полуголый, он выбежал на крыльцо.       — Черт тебя, как из ведра! — выругался он вслух.       Глазея, нет ли где, ну если не достойного розжига, то хотя бы веток, он, наконец, заметил груду дров. Конечно, не такую большую, как хотелось бы, ибо одному Богу известно, сколько они проведут в этом, вдали от цивилизации, месте, но на несколько дней хватит с головой. Обрадовавшись тому, что вся эта груда была укрыта мини-подобием крыши из куска железа, он поспешил к тому месту. Оно было пристроено непосредственно к дому, находилось всего в нескольких метрах от крыльца. ”На гвоздь бы не наступить...”.       Он героически выбежал под самый ливень, на цыпочках пробежав по мягкой траве и жестким камням, и набрал немного древесины, самой верхней, что совсем не была влажной, иначе не растопили бы. Уже вернувшись, он с досадой заметил, что запачкал коврик, и подозвал Рейх.       — Вот дрова. Выбери самые большие да сухие, к печи неси. И тряпку какую подготовь.        — Ага, сейчас! -       Вся дрожа, девушка будто обижено вскинула голову и посмотрела в окно.       — Я замёрзла, буду ещё всякие дрова таскать! Сам таскай, и вообще, — она, пересиливая себя, встала и оглядела коридор, а в особенности, дрова, — Я – девушка! Посмотри, какие они острые и тяжелые!       Она скрестила руки. Саша на это только скривил губу, но потом, он равнодушно посмотрел на нее.       — Это мое одеяло? — спросил он, предвзято подняв бровь.       — Да, а что?       Он открыл рот, будто хотя что-то сказать, но тут же выдохнул, по-спартански помыл ноги под крупными каплями дождя, буквально на секунду выбежав на крыльцо, и прошел обратно. Розжиг таки остался в коридоре. Вроде оставаясь спокойным и непринуждённым, а вроде, очень даже демонстративно, Союз молча подошел к кровати девушки, забрал ее белоснежное одеяло и лег на свою кровать, с головой укутавшись в него. Некогда слегка кудрявые волосы теперь мочили чистенькую подушку, сам он, точно обиженный ребёнок (а ведь для полного комплекта не хватало надутой губы и маленьких хмурых бровок), сопел, мирно греясь после утреннего душа.       — Эй! Дурак, дурак! Чего ты улегся?! Что это значит?!       Рейх подошла к этой ленивой туше и стала отчаянно колотить бок мужчины маленькими, бледненькими ручонками. Так как сейчас она была не сильно зла, а больше раздражена обстоятельствами, девушка не думала ничего плохого о Союзе. Сейчас самым главным было то, растопит он печь или нет. Потому что сама нацистка не могла этого сделать, ведь физически она была намного слабее старшего, хотя, по ее предположению, была намного умнее него – это играло роль в доминантности, ну или же, в определении: кто же «в доме хозяин».       — Ну и ладно, значит, я сделаю все сама! Я точно справлюсь и без тебя, ленивый русский медведь... Того и гляди: станешь таким же огромным и толстым, а ведь тебе до этого совсем недалеко. Физической силы-то много, а умом природа обделила, нашёлся тут, немощный притворщик... -       Недовольно ворча себе под нос и рассуждая о комплекции русского, младшая медленно подошла к печи и, встав перед ней на колени, которые тут же столкнулись с холодным полом, она поёжилась. Положение не из приятных, но и лежать в кровати немка совсем не собиралась, потому что и там было холодно. Единственным выходом было снова лечь к русскому, но того она, как минимум, не желала на данный момент.       — Хоть объясни, что делать... Я же так совсем не справлюсь... -       Через пару минут она решила сделать поблажку и пойти на примирение сторон первой, на этот раз. Поднявшись с коленей и оторвав взгляд от печи, та подошла к кровати мужчины и в том числе к нему, положив руку на его влажные волосы.       Он немного нахмурился, видимо, ещё держал обиду на девушку, но это было не важно, ведь впервые он стал свидетелем того, что она первая пошла на контакт. Даже в детстве, ещё совсем малышка Рейх всегда ждала того, что все будут приклоняться перед ней и извиняться первыми, даже если зачинщицей ссоры или просто неприятного случая была она.       — Повтори-ка. -       С ехидной улыбкой мужчина немного привстал с кровати и повернулся, наконец-то, к ней лицом. Он хотел спровоцировать ее на смущение, легкий гнев, ведь она и правда смешно выражала это на эмоциях и в своём поведении. Сразу же начинала сильно краснеть, а потом пытаться бить его или щекотать, что получалось совсем не щекотно и не больно, только курам на́ смех, но в нашем случае – не только курам, а ещё и русскому.       — П...- А чего это я перед тобой отчитываюсь, а?! Это ты от работы отлыниваешь, а я ещё и извиняться должна! Какой же ты идиот, совсем не изменился, такой же упёртый глупый баран! -       Посмеявшись, мужчина вмиг снова принял серьёзное выражение лица и, поднявшись с кровати, встал прямо перед ней, чуть ли не вплотную, уже во весь рост. Немка была ему примерно по пояс, достигала начала рёбер. В размерах, по крайней мере, у неё сейчас был сильный проигрыш.       — Значит, не судьба тебе греться. Мёрзни, собака немецкая. -       Пожав плечами, он с иронией приподнял одну бровь и сложил руки на груди. Видимо, все ещё ждал извинений от неё, но не тут-то было: хоть та с самого начала и собиралась попросить прощения за своё поведение, ради того чтобы мужчина затопил печь, то сейчас девушка была уже не совсем готова сделать это. Обиделась за то, что старший ее обозвал.       — Сам собака, не стоит тебе так со мной разговаривать. Я не собираюсь любезничать с тобой, разве что, для того, чтобы ты, наконец-то, да и затопил мне печь. Подумай о других хоть раз, не ради своей выгоды. -       Она многозначительно ухмыльнулась и снова села на его кровать. Больно тёплое местечко там было, а она, словно маленький зверёк, искавший место где погреться, решила идти туда, где было теплее, чем просто стоять рядом с кроватью на прохладном полу.       — За собой бы ты так следить научилась. -       Дабы немка всё-таки не сильно обольщалась, а уж тем более не думала, что ей любые оскорбления в сторону русского могут так просто сойти с рук, он взял ее за тонкое запястье и потянул на себя, чтобы девушка поднялась на ноги и пошла тоже заниматься домашними делами. Несмотря на возмущение, она послушно встала и выпрямила голову, встрепенулась. Словно петух, готовившийся к драке со своим не менее злым оппонентом, вытянула шею вверх и нахмурилась.       — Вот так, вставай и иди, там на кухне посмотри, что да как, сделай нам с тобой завтрак. -       Мужчина по-хозяйски открыл недалеко стоящий шкаф и, обнаружив там одежду, достал штаны и белую рубашку. Как не странно, никакой из этих двух элементов не был помят даже немного. Наклонившись перед печью, он вскоре опустился на корточки и начал изучать устройство данного способа отопления. Она совсем не отличалась от той, которая стояла у него в домике в деревне, куда временами русский приезжал отдохнуть от детей и городской суеты, пока они были у деда.       — Так ты топить всё-таки будешь, тогда и я пойду тебе навстречу. Так уж и быть. -       Она снова спрыгнула с кровати, пока мужчина одевался перед тем как начать растапливать, понимая, что ему не будет жарко в такой одежде. Младшая тоже решила выбрать себе что-то не совсем тёплое, но в то же время не сильно открытое, хотя она сильно сомневалась в том, что там было что-то такое.       — Там было что-то для меня? -       С надеждой в глазах спросила та, обратив свой взгляд на мужчину. Он лишь выдохнул, с некой усталостью посмотрев на неё. Взгляды встретилась, что заставило старшего повернуть голову обратно, вернуться к делу.       — Я видел из женского только платья, больше ничего. А, да, там ещё был ящик с нижнем бельём, как я полагаю. -       — Остаётся только надеяться, что женское лежит отдельно от мужского. Кто же знает, может до нас тут жили муж и жена, которые не стеснялись друг друга. -       Подобравшись к шкафу, она со скрипом старого металла распахнула старые дверцы. Изнутри так и веяло чем-то пожившим, таинственным. Но на деле, ничего такого там с роду не было: только одежда для мужчины и женщины. Правда, мужская была намного практичнее, зато женская была куда более презентабельная и красивая. Были даже кружевные платья чуть выше колена, но сейчас душа немки больше лежала к чему-то простому, потому что сейчас ей нужно было заниматься домашними делами.       — Слушай и запоминай. Первую порцию топлива укладываешь плотно, перекрывая всю площадь колосников. -       Не обращая внимания на то, что девушка сейчас переодевалась, он не спешил рассматривать её, да и все равно догадывался, что она даже не соизволила одарить Союза своим вниманием и взглядом. Мужчина просто пытался вспомнить, как топить печь, рассуждая вслух, но это было только на́ руку – заодно и немке объяснит, ведь учитель из него толковый. ---       — Следующие закладки нужно укладывать на крупные угли от предыдущих порций. От поверхности топлива до верха топки должно быть не меньше сантиметра. Топочную дверь закрывай. Подачу воздуха регулируй печными задвижками, если это понадобится в процессе. -       Постарался он объяснить максимально просто, совсем для новичков, без разных азов или простых хитростей, которыми могли бы пользоваться уже бывалые хозяева печи с достаточно большим опытом, это могло помочь сократить время. Сейчас он сам не хотел ничего сложного проделывать, а наоборот — растянуть процесс, сделать его максимально понятным и, так сказать, ”разжёванным”. Мужчина понимал, что спросонья немка ничего особо и не поймёт. Но его дело объяснить, далее уже все за ней: понимать, не понимать.       — Я все равно тебя не слушала! -       Смело выпалила она, уже крутя новой юбкой перед немного заляпанным зеркалом на внутренней стороне двери шкафа.       — Мне все равно. Как холодно будет — сама затопишь, тогда и посмотрим, что тебе больше понадобилось: красоваться или слушать. -       С иронией ухмыльнувшись, он уже стал представлять, как смешны будут жалкие попытки девушки растопить печь снова. Тогда он не знал, что память ее работает странно: она вроде как и не слушает, но все равно невольно запоминает постороннюю речь, учитывая хороший слух.       — Кончай нравоучения! Сейчас займёмся завтраком! -       Она улыбнулась и стала резво идти в кухню, на что мужчина скептически приподнял одну бровь.       — Готовить-то хоть умеешь? Да и вообще, этим будешь заниматься только ты, я мужчина в доме, моя работа печь топить, ты сама подписала себе этот приговор. -       Лишь обиженно фыркнув, она самодовольно вскинула голову вверх и выпрямила спину, пошла туда достаточно быстро, но держалась ровно и прямо, словно царская особа. На девушке, в свою очередь, было надето платье немного ниже колена. Юбка такой длины заставляла ее ноги все ещё немного мерзнуть, несмотря на то, что бедра и все, вплоть до низа коленной чашечки было прикрыто. От этого спасли бы только колготки, коих она пока что не нашла. Но на кухне было намного холоднее, чем в том помещении, где они спали, потому что там не присутствовало ни единой души, даже этой ночью. Все жители дома были заняты крепким сном, или как иначе их бы перенесли сюда? А вдруг это просто новая жизнь, неужели все мертвые попадают туда и у них есть шансы встретить в этом мире кого-то ещё?       Холодный деревянный пол, доски которого играли под ножками немки свою скрипучую серенаду, так и обжигал своею неприветливостью. Ковров здесь не было, видно, боялись запачкать.       Старенькая плита, при виде которой у современного человека возникнут вопросы, мол: «Можно ли в такой изготовить хоть что-то непригоревшее?», мирно стояла меж двумя столешницами. Они были совсем старыми. Голубая краска начинала медленно, но верно отколупываться, хотя небольшой замочек с хитрецкой дедовой конструкцией все ещё работал отменно. Он представлял из себя маленький брусочек дерева, туда-сюда вращающийся и держащийся на краю одних из двух дверок, что не давали старой, жестяной, а то и стеклянной посудине вывалиться или хотя бы запылиться.        Кое-где на этих самых дверцах были прилеплены детские наклеечки с разноцветными животными. Они были старыми, дали желтизну, но все еще не отрывались. Да и отрывать было жалко. Будто все они были приклеены с огромной, самой девственной, самой чистой детской любовью, дабы какой-то пушистый цыплёнок игрался с кошкиным хвостом, а старый пес покрно сторожил свою будку, веками. В шкафчиках этих, на старых, иногда даже прогибающихся под весом кухонных принадлежностей, стояли самые что ни наесть бойцы. Каждая кастрюлька, каждый половник, каждая сковорода была готова к приготовлению кушанья. Они чутка запылились, где-то почернели, но были абсолютно пригодны для использования.       Сами стойки были деревянными, что жутко неудобно. Если вовремя, сухой тряпочкой не протирать поверхность, то все это начнет гнить и чернеть. А разве на таком можно готовить?! Так что тут же, на самом краю висели: тряпочки, платочки, старые и не очень. Они были сухими и предназначались именно для того, чтобы протирать эту совсем не влагостойкую поверхность. Раковины, почему-то, не было.       Вся посуда для потчевания хранилась наверху. Шкафчики там уже выглядели более приветливо, ново и красиво. Они были деревянными, со стеклянными вставками. А стекло это не простое. На нем, как и на дверях, что вели в спальню, кухню, цвели хрустальные розы и листья.       За одной из таких в ряд стояли тарелки, кружки, чашки, блюдца. На иных полках, в другом шкафчике, были разные приправы. Начиная перцем да солью, а заканчивая какими-то для плова. Усксус, заправки какие, и даже мука.       — Рассуждаешь как жалкий червяк.       Девушка хмыкнула, расставив руки в боки, и начала с деловитым видом рассматривать ”содержимое” кухни. Конечно, готовить она умела, хотя на том свете предпочла бы просыпаться к завтраку, под запах вкуснейших блинчиков с ягодами, заканчивать рисовать и наедаться досыта приготовленным специально под ее вкусы обедом, и легко трапезничать на ночь, ведь она, как-никак, старалась сохранить фигуру.       — Я голоден ужасно, вот сейчас ты и продемонстрируешь мне свои кулинарные способности, - с вызовом произнес Саша и прошел в столовую, из которой открывался вид на кухню.       Малышка ограничилась тем, что подразнила мужчину, высунув язычок, но тут же она взялась за приготовление пищи. Ничего необычного или профессионального не было в ее движениях, лишь старание, хотя, зная характер девушки, этому можно было удивиться. Она редко делала что-то для того, чтобы кому-то угодить специально, никогда не ластилась или стелилась — наоборот, — предпочитала естественность, а этакое подлизывание и лесть считала унижением собственного достоинства. Никому ничего не доказывала, только делала, и все на этом, молча и с душой. А Саша, в свою очередь, принимал ее такой, какая она есть: вредная, упрямая, хитрая и, честно признаться, порою очень выводящая из себя, так сказать.       Мужчина наблюдал за этой пчелкой, что вилась на кухне, метаясь от плиты к холодильнику и обратно. Что-то теплое в груди пробивало себе путь в его голову, дабы вспыхнуть чистым и сладостным, но, увы, вскоре грустным и одиноким воспоминанием.       Но этого не произойдет. Он почти ничего не помнил. При жизни пахал и старался забыть в компании водки, но никогда не получалось. И вот, эти воспоминания, кажется, больше никогда туда не пробьются, так и останутся теплым холодком внутри, что будет вызывать плохо скрываемую улыбку на устах Союза. Все как ее характер. Теплый холодок...       — Знаешь, что? Даже несмотря на то, что сейчас я всё-таки да и готовлю для кого-то другого, да еще и моего врага, чувствую себя как-то даже по-настоящему комфортно. Будто бы мы с тобой всю жизнь и жили тут. Что, если мы уже переродились и нам дали "второй шанс" на новую жизнь именно тут? — с задумчивым выражением лица произнесла девушка тогда, когда уже, собственно, завтрак был полностью готов и она была в сильном ожидании того, как увидит на лице Александра восторг от её кулинарных способностей.       Ранее ей приходилось готовить только для себя. А в мирное время, когда на тот момент она была молодой мамой — для детей тоже. Детей у Рейчел было двое: мальчики-близнецы, которые, несмотря на всю свою схожесть внешне, очень сильно отличались характерами и повадками в целом. После смерти немки, один из них достался Союзу, а второй на некоторое время бе́з вести пропал, а когда нашелся среди останков жилого дома в пригороде родного Берлина, где незадолго до этого мать и покончила с собой, то все права правления передали ему по завещанию, где черным по белому написанную строку, можно было рассмотреть даже невооруженным глазом:

"Все права на престол и моё имущество по прописке, по месту жительства и документам о владении, передаются двум моим законным сыновьям-наследникам."

      — Я не знаю. Честно говоря, сейчас у меня имеется желание только поесть. Я чертовски голоден. -       Твёрдо проговорил мужчина, что-то впоследствии ворча себе под нос, он требовательно положил обе ладони на стол, став по очереди отбивать ими отчетливый и однообразный ритм: просто друг за другом. Тук-тук, тук-тук. Девушка, естественно, понимала что это значит. Поэтому она поспешила подать ему завтрак, который ещё даже остыть и не успел. Положив перед ним приборы, та присела рядом и вальяжно закинула ногу на ногу.       — Ты-то чего не ешь? Авось, подсыпала мне туда что-то? -       С иронией улыбнулся Александр, но заметив ее серьёзные выражение лица, улыбка его тут же пропала. Всё-таки мужчина прекрасно знал Рейчел и из этого можно было легко догадаться, что девушка не сделала бы ничего такого. Как минимум потому, что все это время он сидел и смотрел за ней лично.       — Будешь так шутить — может и подсыплю, знаешь ли. Обидчивости мне не занимать.       — Это так, — перебил ее старший, но тут же замолчал, давая Рей возможность закончить монолог. — Кхм. Так вот. Ничего там нет, сиди молча и ешь. Или тебе нужно щелбан дать, как ребёнку, чтоб успокоился? -       Тут же заулыбавшись, словно она услышала какую-то очень хорошую новость, девушка встала со стула и подошла к нему сбоку, склонилась и завела руку на голову русского. Раздался гулкий щелчок от удара, а он тут же склонился прямо над тарелкой. Конечно, сильный подзатыльник она ему дала.        Явно приободрившись, наблюдая за скривившимся от неприятной боли в голове Сашей, она гордо и по-свойски, так, словно она жила в этом доме уже много лет и являлась законной хозяйкой, девушка протопала к окошку и, взявшись за оба боковых конца пыльных темных штор, резко развела руки в разные стороны. Послышался скрип железных прищепок по толстой балке, на которой, собственно, и держались шторки. От многолетнего слоя пыли, она тут же зачихалась. Ведь вся эта грязь, что копилась на ткани, тут же взлетела в воздух и осела на неё.       — Апчхи! Ай! Ч-чертова пыль! Чхи! — вперемешку с постоянными громкими чихами, она стала пытаться как-то причитать и ругать прежних хозяев дома, но девушку всё прерывали и прерывали.       — Будь здорова и расти большая, хотя, у тебя уже не получится…! — рассмеялся Александр из-за ее реакции. Да так, что чуть ли не подавился, но воздержался лишь коротким откашливанием в кулак, после чего успокоился. Мужчина ещё долго, но тихо подхихикивал, раз за разом прокручивая у себя в голове столь комичную картину.       — Прекрати, дурень, я вообще-то хотела сказать кое-что очень серьёзное… -       Девушка тут же выпрямилась и сложив руки на груди, гордо вскинула голову. С коротким самодовольным хмыком. Рейчел повернулась лицом к окошку и опёрлась обеими ладошками на уже посеревший от пыли подоконник. Но, не показывая своего отвращения, ведь она была ещё той чистюлей, та приподняла голову и ухмыльнулась, словно в голове ее уже возник какой-то совершенно грандиозный монолог.       — Мы найдём способы выбраться отсюда, чего бы нам это не стоило! Но, — тут девушку прервал Александр, который все еще перебиваясь на смех, поправил её:       — Говори за себя! Ты слишком вкусно готовишь, чтобы сейчас я был готов расставаться с возможностью так вкусно завтракать каждый день. -       С удовольствием проворковав комплименты для младшей, он широко улыбнулся и положил в рот вилку с новым кусочком блинчика, а после, издав долгий «ммм..» и закрыв глаза от удовольствия, он начал медленно пережевывать сиё творение немецкого кулинара.       — Ум… Ты снова прервал меня, дурак! Тебя не учили не перебивать?! Ох.. Но.. Правда так вкусно..? — Александру удалось смутить ее. Но, потупившись лишь пару секунд после вопроса, она подошла к мужчине и словно обозлённая на сына за очередную двойку в школе мать, требовательно поставила руки на пояс и сдвинула брови. — Значит во что бы мне это не обошлось, мы, ну, точнее.. Я выберусь отсюда и снова вернусь в Германию! К сыну! -       Когда та говорила о потомке, то во взгляде Рей можно было заметить какую-то странную грусть и сильную тоску, но тут же отвернувшись, девушка стремительно удалилась в другую комнату. Видимо, была в поисках ванной комнаты.       — А энергичности ей не занимать… Но ничего хорошего это не сулит, я, как никто другой, это точно понимаю. -       Тихо сказал мужчина, а после поставил локоть на стол и опер на ладонь голову в области щеки, задумчиво вглядываясь в крупные капли дождя, которые так и барабанили по карнизам, крыше и всему чему угодно.       Тук-тук, тук-тук.