Покажи мне нежность

Когда Он касался Димы, то всё его нутро трепетало. Каждая частица тела горела желанием почувствовать вновь это лёгкое, и как он надеялся, неслучайное касание. Но вот долгое время ничего не происходило, кроме дружеских бесед. И тогда Дима сам предпринимал робкие попытки: например, ронял ручку так, чтобы она отлетала на соседнюю парту и тут же выкидывал руку, чтобы схватить ее, зная, что имея отменную реакцию, Сосед поймает ручку одновременно с ним и тогда они коснутся руками. Он до боли жаждал этих прикосновений. Его почти трясло, когда он слышал его голос, что-то ему рассказывающий или объясняющий. Однако насколько эти попытки объяснить что-то были бессмысленны, знали лишь эти двое. Хотя и с той разницей, что главную причину порой плохого понимания сказанного осознавал до конца лишь тот, кто давно в себе признал чувства к другу, соседу по парте и однокласснику — к Виталию. Что думал его друг Виталя, как воспринимал его, Дима и не представлял. Но вот уже несколько лет надеялся на ответные, совсем недружеские чувства. **** Часто так бывало, что сидя подле друг друга они инстинктивно сдвигались к центру парты так, что соприкасались локтями. И в тот же момент замирали, едва дыша, боясь нарушить моментих хрупкое единство. Но вдруг, хлопок, и все исчезает. — Да ты, долбоеб, задрал — раздражённо шипит Виталик. Но он даже не представляет, как ненавидит Дима в то мгновение позадисидящего парня, так нагло беснующегося, когда Диму бросает то в жар, то в холод от осознания такой близости с Виталей. Этому придурку Дэнчику, как его называют в шутку другие одноклассники, наверное и не снилось, насколько глубоки его, Димины, чувства. Кажется, никто доселе и не чувствовал, не переживал ничего подобного, что переживает и чувствует он. Его чувства настолько яркие, а ощущения от любого прикосновения любимого сродни ощущениям от клеймения, только руки Витали приятны и желанны. А когда там, под партой, их ноги едва касаются друг друга, то у Димы все немеет. И эти все касания, секундные переглядки лишь их маленькая тайна, и она греет его душу, заставляя просыпаться по утрам с счастливой мыслью о том, что совсем скоро они увидятся вновь и несколько часов кряду проведут друг подле друга, а после возможно будут гулять в большой компании под вечерним небом. Но главное, что они вновь будут рядом, вместе, пускай и не наедине. Лишь этот факт заставляет Диму оставаться более менее трезвым и вменяемым в его присутствии. Он и не знает, как будет себя вести, если останется с Виталием tête-à-tête. Но он уверен, что тот сразу все поймет, и пути назад не будет. Дима все хочет узнать, есть ли вообще смысл чувствовать к нему хоть что-то, но каждый раз откладывает этот сложный разговор. Надеется, что всё само как-нибудь решится или же он и вовсе остынет, и они будут общаться как обычные друзья. Однако первая любовь наиболее сильная и яркая, и оттого ее сложно забыть. А Виталя был для Димы первым, в кого он влюбился действительно по-настоящему. Дима уж и сбился со счету, сколько прошло дней с тех пор, как он только-только начал осознавать что он такое. Но Дима точно знает, что с того времени ни одного дня не прошло без влюбленных взглядов Димы в сторону Витали. Все в нём восхищало Диму. Любое движение у него было более чем идеальным. К тому же все движения Виталика были техничными и четкими: это были движения бойца. И Дима знал, насколько Виталик силён, и был уверен, что он сможет легко приподнять самого Диму и прижать к стене, тогда бы Дима обвил своими аккуратными, тонкими, с четко выпирающими венами руками шею Витали, а после открыл бы свою для скорых, голодных поцелуев друга-любовника. Но все это пока что было лишь в голове Димы, в его снах. Ему каждую ночь снились сны, в которых Виталя нежно обнимает его, пока тот одной рукой треплет его волосы, обводит линию короткой челки, а другую руку прижимает к щеке, мило улыбаясь в ответ. И они непременно где-то не здесь, не в этом мире. Совсем не на Земле, а где-то вдали от суровой реальности, там, где всегда тепло и светло, наверно где-то в Раю, ведь всюду так мягко, как будто они в самом деле лежат на облаках. Но пока что Д вынужден страдать, даже не имея полного права коснуться горячо любимого Виталю так, как касаются любовники. Пока что они могут лишь сидеть друг с другом и откалывать шутейеки, говорить мемчиками, мастерски играя лишь хороших друзей. Но даже дурачеств ему пока достаточно, чтобы заглушить эту боль, все время рвущуюся наружу. Хотя в сущности они просто хорошо скрываются, являясь нечто большим друг для друга. И, как это обычно бывает, Дима, будучи не уверен в ответных чувствах, не может признаться Витале, рассказать напрямую, ведь рискует быть осмеянным или осужденным. Но зачем тогда друг, или тем более партнёр, не способный принять тебя настоящего? Вот и он чувствовал себя мазохистом. Страдал, но любовь забыть не мог. А вместе с тем ещё и ревновал. Каждый раз, когда он видел, как тот смотрит на Лизу, тело его превращалось в длинный узкий кусок боли и отчаяния, и безумной надежды, что он неправильно трактует взгляды Виталика в её сторону. И всё больше боялся, что правильно. Но кто знает наверняка? Может Виталик так смотрит абсолютно на всех, просто именно в Лизе Дима чувствовал конкуренцию. И вместе с тем, глядя на Лизу, думал, что они похожи: оба высокие и худощавые, только она очень женственная. От ее красоты кружится голова. Если честно, Дима просто надеялся, что просто высокие и худые. И надеялся, что парни тоже нравятся. Даже если ему нравятся женственные, он готов даже надеть платье, и, возможно, накраситься. Они бы жили в глуши, там, где всегда яркое солнце освещает светло-жёлтые поля ржи и пшеницы. Они бы дурачились на этом поле, бегали бы друг за другом, толкались, а потом бы упали прямо в колосья, долго бы смеялись и обнимались. А потом бы просто лежали и слушали, как все вокруг тихо и дышит зноем. И лишь стрекот каких-то насекомых нарушал бы благодатную тишь, полнейшее спокойствие, царившее всюду, и в их душах в том числе. Но гораздо дурнее ему становилось, когда он видел Виталика и Ваню, шагающих в обнимку в сторону уборной. Это зрелище выглядело весьма забавно. И он, конечно, знал, что они пошли просто покурить, но вид у них все равно был такой, будто они договорились там сейчас потрахаться, или как минимум отсосать друг другу. Да даже если бы они там занимались именно этим, а не парили, как паровозы, Димка был бы уверен, что вот с этим у Виталика ничего не может быть. Они ведут себя как кореша, а кореша не трахаются, а если и трахаются, так это потому, что скучно. А значит, Ваня — точно не чета Диме, и волноваться на его счёт не стоит. Но вот Елизавета — другое дело. Она кажется ему опасностью для их потенциальных отношений с Виталей, потому что у него банально нет гарантий, и он не знает, есть ли смысл засыпать и просыпаться лишь с его именем на устах. На самом деле, он просто боится отрицательного ответа. Наверно, иногда лучше пребывать в сладостном незнании, чем услышать ужасную правду и страдать в два раза больше обычного. В некоторой степени это даже приятные страдания: они же из-за Виталия. А по нему страдать для Димы одно удовольствие: уж лучше по нему, чем по каким-нибудь додикам, которые этого банально не достойны. Другие — не Он, потому что таких, как Он, просто нету, никогда не было и не будет.