Опасный план

Штольман едва зеркало не разбил, когда мужчина напротив улыбнулся той самой улыбкой, за которую Якову частенько доставалось в юности. Он тогда думал, что улыбается обольстительно, но однажды его просветили: «Яша, ты такой наглец! Когда вижу вот эту твою гримасу, хочется немедленно поставить тебя на место», - сказала богатая наследница, потирая зудящую от пощечины ладонь. С тех пор Штольман старался смирять выражение лица, а заодно перестал думать, что умнее всех. Хотя по молодости, конечно, и не такие глупости приходили в курчавую голову. Ухмыльнувшись, Гийом произнес: - Она лучше всех на свете, а вознести её к небесам могу только я. От яростного движения руки фаянсовый кувшин отлетел в сторону и разбился. Яков сжал зубы. «Проваливай ко всем катарам!» Он наставил палец на отражение и хотел уже высказаться вслух покрепче, но осекся. «Я что, собираюсь говорить с видением? Или кто он там?» Отвернувшись от зеркала, Штольман взглянул в окно. В стекле отражался все тот же загорелый мерзавец. - Она поймет… Она любит меня и не сможет отказаться! – казалось, что Гийом убеждает сам себя. Яков уставился себе под ноги. «Что мне делать с этим ископаемым? Не могу же я упрекать Анну в том, что она видит его во сне. А он, похоже, хочет её навестить». Штольман, разумеется, не мог объяснить все логически, но был просто уверен, что именно сейчас его двойник собирается заключить Анну в объятия. И ей это понравится. Сердце билось, как перед схваткой. «Он моложе. Наглее. Выносливее. И он видение, черт побери. Его давно нет! Но Анна краснела, когда его вспоминала... Какие к дьяволу объятия, он был с ней близок!» Необходимо было решить эту проблему прямо сейчас, не дожидаясь, пока Анна начнет сравнивать. Яков быстро оделся и вышел в холодную ночь. … Петр Иванович возвращался в особняк Мироновых немного навеселе. Жизнь в очередной раз повернулась к нему своей прекрасной стороной - легкая на подъем вдова одного коллежского советника решила, что не против адюльтера со столичным предпринимателем. На повороте к дому предприниматель вдруг увидел знакомую фигуру, мерявшую землю широкими шагами. - Яков Платонович! Какими судьбами? – Миронов дотронулся до возницы тростью, веля остановиться. Штольман что-то буркнул на грани вежливости, но Петр Иванович настроения следователя не оценил. - Садитесь, подвезу! Я же вижу, что вы к нам. Да садитесь же! Пешей прогулкой Яков хотел снять бурлящее в крови напряжение, чтобы не наломать дров – например, не ворваться в дом Мироновых с обыском. «Кого я хочу там найти?» - бесполезные вопросы крутились в голове следователя, заставляя идти быстрее. «Гийома? Чтобы что? Разбить все зеркала?» Поняв, что Петр окликает его уже второй раз, Яков остановился, вернулся к пролетке и запрыгнул на подножку. - Благодарю, Петр Иванович. - Еще что-то случилось? Вид у вас несколько… я прошу простить меня, Яков Платоныч, ну уж на правах будущего родственника… несколько встрепанный. Предлагаю обсудить последние события за божественным нектаром, - и Петр весело хихикнул, доставая из-за пазухи бутылочку. … За коньяком, который, впрочем, Штольман пил гораздо медленнее собутыльника, мужчины обсудили Скрябина, часовые механизмы и руины дома князя, поговорили о возможностях детективного агентства, после чего изрядно захмелевший Миронов провозгласил: - Милейший Яков Платонович! Я вижу вас насквозь! Он повел пальцем в воздухе и ткнул им в потолок. - Вы вроде и со мной беседуете, но одновременно очень громко думаете, как там Анна Викторовна. Петр Иванович был абсолютно прав. Несмотря на позднее время, Яков надеялся, что вот сейчас любимая спустится с лестницы, обопрется о его плечо, с очаровательной гримаской попробует вино из его бокала, поцелует и они вместе… Штольман резко встал с кресла, расплескав коньяк. «Какое к дьяволу вино?» В темном окне мелькнуло отражение, и Яков откачнулся обратно, рассмотрев его внимательнее. Это был он сам, безо всяких шелковых рубах. А голос, раздавшийся в голове, был очень похож на голос Штольмана, но... - Она так легко учится всему новому. Ей непременно понравится. Бокал в его руке рассыпался на осколки. … Бесшумно войдя в спальню Анны, Штольман замер. После того, как он извинился за разлитый коньяк, размякший Петр Иванович внезапно собрался, едва ли не силой подпихнул Якова к лестнице и сказал, что не может видеть таких страданий благородного человека и без пяти минут зятя. Заодно Миронов витиеватыми оборотами высказал пожелания не скрипеть половицами, ради всех святых не доводить до истерики Марью Тимофеевну и, покидая особняк задолго до утра, тихо закрыть за собой дверь. Пришлось Якову приложить ладонь к груди, одновременно соглашаясь и благодаря за помощь. Анна спала, разметавшись. Распущенные волосы касались пола, пухлые губы были чуть приоткрыты, и Штольман сглотнул, заставляя себя лишь смотреть. Он смотрел и не мог наглядеться. На темные ресницы на нежных щеках, на кружево ночной рубашки у горла. На изящные бедра, облепленные хлопковой тканью, которую так хотелось задрать. Спрятанные от греха руки приходилось то и дело вынимать из карманов – нервными движениями Штольман пытался избавиться от призрака Гийома, бормочущего у него в голове. - Я не могу без тебя. Ты самое драгоценное, что у меня есть… - прошептал тот, и Штольман до боли сжал кулаки. Анна задышала чаще. Шея ее запрокинулась, тело выгнулось, будто в истоме. - Повернись ко мне, сладкая… Развернувшись на спину, девушка прерывисто вздохнула. - Вот так, сердце мое… Откройся для меня… Анна нежно улыбнулась. Этого Яков вынести уже не смог. «Разбудить? Чтобы он явился, когда меня нет рядом?» В глазах его сверкнула ярость, но в тот же момент Штольман взял себя в руки и понял наконец, зачем пришел. Скинув пиджак, он сел на край постели, подтянул Анну ближе. Заставил себя коснуться зовущих губ ласково, а не жадно, покрыл поцелуями любимое лицо, встретил затуманенный взгляд. - Яшенька… Ты мне снишься? – Анна провела пальцами по его губам. Он улыбнулся и кивнул. Осторожно съехал на ковер вместе с девушкой, оперся лопатками о кроватный бортик и усадил её на свои бедра, уложив головой на плечо. - Да, милая. Спи… Закрыв глаза, Анна умиротворенно вздохнула. Яков ощутил, как переполнявшая его злость уходит. «Никому я тебя не отдам. Никогда и никому». Слушая тихое дыхание, он положил ладони на полные груди, огладил их пышную мягкость. Перебрал тонкие пальцы, накрывшие его руку. Поцеловал их, усмиряя свою жажду, и пробормотал, обещая: - Я буду с тобой каждую ночь, если захочешь… Буду целовать тебя… Ласкать… Провел ладонью по круглым коленкам, задрал подол ночной рубашки. - Лелеять тебя, счастье мое… - шептал он, точно зная, что эти слова - его собственные. Яков погладил нежную кожу там, где сходились стройные ноги, и едва не взорвался от вспышки желания. Прикусив чуть ли не до крови губы, приказал себе успокоиться. С закрытыми глазами Анна двинула бедрами и встретила его ладонь. Он мягко нажал, пробрался в прорезь панталон, и, почти не дыша, ловил, отпускал, приминал и заглаживал ускользающую горошинку, пока лоно под его пальцами не запульсировало, а девушка что-то тихо не простонала, сжимая бедрами его руку. Он прислушался. - Так хорошо, Яша… Не уходи… - разобрал он и улыбнулся. Он еще долго сидел, держа в руках возлюбленную, пока дыхание ее не успокоилось, а тело не расслабилось. Тогда он медленно поднялся с пола, уложил Анну на постель, укрыл одеялом. - Утром увидимся, Анечка, - Штольман поцеловал ее в розовую щеку. «А ты, пресвятой Гийом, пошел вон. Я пока не знаю, как тебя отвадить. Но обязательно придумаю». ... Утром Штольман прислал за Анной городового на пролетке, а с ним записку и букет цветов. «Прибыл новый полицмейстер, сдаю дела. Как освобожусь, приду в больницу. Люблю тебя, милая, дышать без тебя не могу», - Анна прижала раскрытый лист к груди и ощутила, как громко стучит сердце. … Во дворе отделения выстроились мужчины и мальчишки. Парадно одетые полицейские стояли по стойке смирно, лишь изредка позволяя себе добрые ухмылки. Линия пацанов напротив них постоянно ломалась, мальчишки то выскакивали вперед, то тузили соседа, и старший из унтер-офицеров наконец рявкнул: - Награждаемые! Смир-р-на! Банда притихла и, как могла, вытянулась в две шеренги. Непрерывно крутившийся Венька Сухарик выругался, получив от Фадеева по уху, но тоже встал ровно. На утоптанный снег двора вышли полицмейстер Трегубов и Штольман. Николай Васильевич, подсматривая в бумажку, произнес пламенную речь с благодарностью за спасение города Затонска и его жителей, подождал, пока Рябко притащит мешок с подарками, и торжественно начал. - Фадеев, Федор Сергеевич! - Й-а! – залихватски заломив руку к треуху, вышел вперед Федька. - За отличную организацию и руководство тайной операцией награждаетесь именными часами! Поздравляю, господин Фадеев! – Трегубов принял от городового брегет и вручил юноше. Пацаны радостно завопили, кто-то свистнул. - Полянкин, Петр Поликарпович. Подождав, Николай Васильевич сдвинул очки на нос и прочитал: - В скобках - Серьга. - Серьга, иди! – вытолкнули мальчишки тугодума с медной сережкой в ухе. - За проявленную отвагу и сообразительность награждаетесь складным ножом! Поздравляю, - пожал руку здоровяку полицмейстер. - Вениамин Сухарев. Э-э-э... Сухарик. … Подойдя к концу списка, Трегубов вдруг запнулся. Ему показалось неудобным награждать мальчика, представленного лишь кличкой. - Неженка, фамилии нет. Яков Платоныч, это кто? – шепотом переспросил Николай Васильевич у Штольмана. Следователь бросил взгляд на бумажку, вгляделся во вторую шеренгу взволнованных пацанов и хмыкнул. Когда он просил у Федьки список мальчишек, тот дал его с пояснениями, кто в чем участвовал. Но тогда Яков и понятия не имел, кто именно скрывался под кличками, а фамилий новеньких Фадеев не указал. - Вы ниже посмотрите. - Тре… Кто-о-о? Требуха? Чубчик пожилого полицейского под фуражкой встал дыбом, а лицо побагровело. - Я им не подарки, а уши накручу! Сутки в карцере! Обоим! Пару недель назад Яков был в гостях у полицмейстера, и жена его, Ольга Матвеевна, предложила привезти к ним Володю на каникулы, пожить в семье и познакомиться с Гришей. Сейчас стало понятно, что мальчишки не только сдружились, но и нашли себе в городе развеселую компанию. Прочитав под кличками, что именно эти ребята не позволили алтайцу взорвать здание почты, Николай Васильевич немного остыл. - Нежинский! Трегубов! Награждаетесь за помощь городу! Поздравляю! – он вручил пацанам ножи и буркнул: - Дома поговорим. ... - Это дело закрыли. Здесь осталось получить заключение медэксперта, доктора Милца. Это закрыли. Это дело Крутина, его на днях должны этапировать в столицу вместе с помощником и некоей Рябининой, мероприятие требует повышенного внимания… В кабинете Трегубова Штольман перебирал бумаги вместе с нынешним и будущим полицмейстером - крупный мужчина в годах был переведен из Ярославля, чтобы на следующей неделе вступить в должность. - Ваше высокоблагородие! – на обращение дежурного повернулись все три начальственных физиономии, и городовой замялся. - Там… Анна Викторовна… - Прошу прощения, господа, - коротко кивнул Яков старшим коллегам. В дежурке он встретил Анну, провел в сыскной кабинет, разбитые стекла которого уже успели заменить на фанерные панели. Сжав пальцы невесты, Яков поднес их к губам. - Как я соскучился, Аня. Что-то произошло? Она смотрела на него, не отрываясь. По позвоночнику пробежала горячая волна, во рту пересохло. Облизнув губы, Анна опустила глаза и задумчиво произнесла: - Не смогла дождаться, пока ты придешь в больницу. Хотела тебе рассказать... Она шагнула ближе. Пальцы её пробежались по пуговицам пиджака, легли на галстук. Будто в смущении Анна поправила узел и пробормотала, глядя в пол: - Ночью, во сне, ко мне приходил... И я... Штольман застыл. - То есть мне... Она уткнулась в его воротничок, пряча улыбку. А затем горячо прошептала: - Мне очень понравилось. Завтра придешь? ... - А вот здесь у нас сыскное отделение... - Трегубов распахнул новую, пахнущую деревом дверь перед будущим полицмейстером, но тут же оттеснил того в коридор, а дверь осторожно прикрыл. - Хотя что тут показывать. Ремонт!