Ты мне обещал

— Марго, меня ни для кого нет, — бросаю в пустоту огромного полутемного кабинета за моей спиной. — Хорошо, Сергей, — немедленно отзывается мелодичный голосок. Стекло панорамного окна холодит кончики пальцев, которыми я очерчиваю контуры зданий на фоне темнеющего ночного неба. Огни города дрожат далеко внизу, колкими отблесками впиваясь в зрачок, и я закрываю глаза. Лоб словно касается льда, когда я прижимаюсь им к холодному стеклу. Кожу начинает сначала покалывать, потом она немеет, как от анестезии. А хотелось, чтобы мозг. Даже не от анестезии, а от глубокой заморозки. Чтобы не думать, не чувствовать, не помнить. Но я помню. Помню, что ты мне обещал. Резко отталкиваюсь руками от прозрачной преграды моей стеклянной клетки. Замечаю легкий тремор пальцев, почти вижу волны дрожи, бегущие по венам как огонь по запалу бикфордова шнура. Сердце тяжело выстукивает "ты обещал", еще немного и в груди разорвется болевая бомба. Уже чувствую, как во мне волной поднимается злое, жгучее, яростное, устремляется в мозг гудящим потоком, и я застываю в испуге. Если так пойдет дальше, то появится он и снова обернет меня огромными душными крыльями, отгородив от всего мира, будет раздирать когтистой болью сердце, впиваться в мозг голосом в моей голове, точно острием своего клюва. А я не могу позволить ему появиться сегодня. Только не в эту ночь. — Марго! — сам не узнаю свой хриплый надломленный голос. — Зажги камин и отключись! — Хорошо, Сергей. Она никогда не спорит со мной — это не заложено в ее программу. Знаю, что нереально, но в механическом голосе сейчас мне чудится нотка осуждения. Я создал ее и в чем-то она похожа на своего создателя: чувствует и думает отчасти как я, насколько это вообще возможно для искусственного интеллекта. Наверное, я бы и сам себя осудил за слабость, но в эту минуту мне все равно. Сегодня я хочу остаться один. Только с тобой. Достаю два узких бокала из бара, прихватываю бутылку Black Velvet. Твоего любимого. Когда мы пили его в последний раз вместе, ты шутил, что этот виски похож на меня: янтарный, как мои глаза, чтобы выпить его до дна, сначала нужно охладить, и сложно угадать момент, когда ударит в голову. Мы смеялись вдвоем над этим твоим поэтическим порывом, и я соглашался: пускай, если тебе нравится так думать. Возле камина почти жарко. Защитный прозрачный экран отлично проводит тепло, но не нагревается, об него невозможно обжечься. А жаль. Хотелось бы вот так прижать ладони к раскаленному стеклу, слышать, как шипит, обугливаясь, кожа, чувствовать, как плавится плоть, пропуская в себя сжигающий жар. А лучше прижаться сердцем. Прижечь мою рану. Может физическая боль притупила бы ту, с которой я живу вот уже год. Но нет, сегодня огонь благосклонен ко мне. Он не зовет меня свершать правосудие, он не требует от меня возмездия, он просто греет, словно даже он знает, что такое сочувствие. Замерзшие босые ноги охватывает мягким теплом, как только я подхожу ближе к камину. Сажусь прямо на ковровое покрытие пола, спиной к ночному городу. Натягиваю на колени полы халата. Взгляд цепляет брызги мелких оранжево-желтых пятен на ткани. Они завораживают словно дикая пляска искр в камине. Руки слегка дрожат, когда я разливаю виски в два бокала и подхватываю свой. Пальцы сжимают тонкую хрустальную ножку, пока я смотрю, как преломляются огненные язычки сквозь тягучую янтарную жидкость, и не могу заставить себя сделать это. Перевожу взгляд на твой бокал, который так и остался стоять на полу прямо передо мной. Поминая, пьют не чокаясь. Помню конечно. Но не могу. Утыкаюсь лбом в колени. Гладкая ткань халата ласкает щеку. Совсем как твоя ладонь. Я все еще помню, какими ласковыми, нежными могли быть твои сильные руки. Как они могли обнять, держать, оберегать меня. Пока ты был рядом, он приходил нечасто. И мне даже кажется иногда, что это он заставил тебя уехать. Но как такое возможно? Ведь он — это я. А я никогда не отпустил бы тебя добровольно в тот ад, куда ты так отчаянно рвался. Чего ты искал там, на той проклятой, раздираемой войной, покрытой пылью и смертью земле? Справедливости? Возмездия? Какое совпадение. Похоже, и ты, и я искали одно и то же, но только шли разными путями. Зато мы оба теперь знаем каково это — убивать ради правосудия, правда? Но ты пошел дальше меня в своих поисках. Ты теперь знаешь больше, чем знаю я. Ты понял, что такое смерть не только потому, что видел ее в глазах того, кого лишила жизни твоя рука. Ты знаешь что она такое, потому что ты сдался ей, надеюсь, что не без боя, ты позволил ей забрать тебя у меня. Тебя не стало год назад. Даже я со всеми моими связями и деньгами не смог выяснить что с тобой произошло. Олег Волков погиб при исполнении боевого задания — вот и все, что я знал. Мое отупляющее полугодовое оцепенение сменилось пустотой, а потом ее заполнила злость на тебя. Как ты мог так поступить со мной, с нами? Ты же мне обещал! Пальцы до хруста стискивают тонкий хрусталь, горло давит. На щеках мокро, но эти соленые до горечи капли не дарят облегчения, и, кажется, просачиваются прямо в грудь, разъедая рану на сердце нестерпимой, выворачивающей болью. — Сережа. Посмотри на меня. Ты сидишь совсем рядом. Ты такой, как я помню, и в то же время совсем другой. Твои глаза блестят расплавленным металлом в свете камина. Ты зарос длинной темной щетиной, но мне всегда так нравилось больше. Ты в черном. Если бы я не знал, что так ты одеваешься всегда, подумал бы, что ты пришел на поминки. Да ведь это они и есть, не так ли? Из горла мучительно рвется крик, но выходит лишь сиплый шепот. — Ты же мне обещал, Олег. Ты протягиваешь руку, пальцами отбрасываешь спутанную прядь волос с моего лица. Помню, как ты говорил, что волосы у меня будто огонь — того и гляди обожжешься. Безотчетно ловлю твою ладонь между плечом и щекой, прижимаюсь к ней мокрой соленой кожей. — Сережа, — ты смотришь серьезно, немного укоряюще, — разве когда-нибудь я не держал свое слово? — Всегда держал, — не могу не признать я. Ты придвигаешься ближе, наклоняешься к моему лицу. Едва слышно звякает цепочка на твоей шее, твой серебряный волк прохладным клыком ласково задевает мою руку. Моего виска едва уловимо касаются твои теплые губы, и я цепляюсь за твое плечо непослушными пальцами, хочу удержать тебя рядом. — Я здесь без тебя не могу… — сбивчиво шепчу в твои волосы. — Я не хочу выходить отсюда больше никогда. — Ты можешь, Сережа, — ты так уверен во мне всегда. Даже сейчас, когда я корчусь на полу своей роскошной тюрьмы из стекла и бетона, раздавленный, почти уничтоженный потерей тебя. — Но если… — Никаких “если”, — не знаю как это тебе удается, но даже когда ты говоришь со мной тихо, как сейчас, железные нотки в твоем голосе проращивают внутри меня тот прочный стержень, который распрямляет мою спину, поддерживает, не дает упасть. — Ты можешь. Я верю в тебя. Ты выйдешь отсюда и порвешь их всех. — Тогда скажи мне это снова, — прошу я. — Пообещай. — Я тебе обещаю, — наши бокалы звенят, соприкасаясь тонкими гранями. — А теперь давай, Сережа, до дна. Одним движением опрокидываю в себя прохладную терпкую горечь. Опускаю руку с пустым бокалом. Тебя уже нет. Только в ушах эхом твой уверенный голос: — Я вернусь. И я верю тебе. Ведь ты всегда держишь слово.