Brooklyn Baby

Ты знаешь меня. Удар. — Баки... Кто такой Баки, черт возьми? — Мы всю жизнь знакомы. Удар. — Тебя зовут Джеймс Бьюкенен Барнс... Удар. — Я не буду с тобой драться. Странный красно-белый щит падает вниз. Кажется, он его уже где-то видел? Впрочем, это не важно. — Ты мой друг. У Зимнего Солдата нет друзей, и быть не может. Кто станет дружить с машиной для убийств? Разве что сумасшедший. Или самоубийца. Он не знает, к какой группе отнести то недоразумение в синем трико, что сейчас стоит перед ним, но и это не имеет значения - он должен будет убить его в обоих случаях. И всё же его лицо выглядит подозрительно знакомо. Раньше такого не случалось. Заставляет сомневаться... Нет, зимние солдаты не сомневаются. Не имеют права. Удар. Удар. Удар. Удар... Ему нужно ударить ещё. Этот парень крепкий, но держится из последних сил. Почему он не сопротивляется? — У тебя есть задание... так выполни его. Надо бы лишить его возможности говорить раз и навсегда, но Баки ждёт. У его задания красивые глаза. Голубые-голубые, как лёд на Байкале, но смотрят слишком тепло. Все его задания смотрели испуганно. Это смотрит с нежностью. — Ведь я с тобой до конца. Всё же сумасшедший. Железная рука обхватывает горло, заставляя вдохнуть в последний раз. Зря он заговорил про конец... — Бак... Солдат слышит хруст. А через секунду ощущает, как напряжение уходит из шеи его очередной жертвы. Баки дёргается. Вдохнуть не получается. Наверное, из-за черного дыма, потому что глаза не видят ровным счётом ничего. Почему стало так тихо? Ни грохота, ни визга, ни сирен... Ни хруста костей. Внутри что-то взрывается. Он знает его. Конечно, блять, знает. Сказать, что они знакомы - ничего не сказать. Ещё немного - и лёгкие сожмутся до размера горошины. Как он мог не вспомнить? Кислород попадает в кровь слишком внезапно, заставляя голову звенеть от накатывающей боли. — Стив... — Баки не уверен, что хрип, вырвавшийся из его горла, хоть отдалённо напоминает подразумеваемое им имя. Имя его друга. Его лучшего друга. Его... Чёрт возьми. Как он мог ударить его? Как вообще там оказался? И почему его рука... — Баки? О нет, только не слуховые галлюцинации. Он почти усмехается, размышляя о том, как несправедливо вспоминать всё именно сейчас, сидя в чернильной тьме где-то... Он даже не знает где. Просто сидеть и помнить. Позволять воспоминаниям заполнять голову тогда, когда всё уже произошло, когда Стив... — Эй? Вспышка света бьёт по глазам. Парень уже готовится увидеть вдали знаменитый тоннель, но слепящий белый плавно сходит в приглушённый жёлтый, едва рассеивая мрак. У Баки наконец получается определить своё положение в пространстве, спасибо вестибулярному аппарату. Судя по ощущениям он лежит на чем-то в меру мягком и укрыт чем-то в меру тёплым. Теперь можно разглядеть стены и зашторенное окно. Похоже, он в спальне. — Хэй. Начавшаяся по левую сторону от него возня помогает очнуться окончательно. Источник света - предположительно старомодный торшер - загораживает крепкая фигура, корпус которой теперь повернут прямо к нему. И какое же счастье видеть её рядом с собой. — Ты как? О, он знает этот голос. И просто чертовски, блять, его обожает. Баки не отвечает, лишь медленно протягивая руку к обеспокоенному лицу. Это ведь не сон? Не иллюзия? Не... Пальцы хладнокровно обхватывают горло, вырывая хриплый стон из мощной груди. Справа слышится взрыв. Парень резко подаётся назад, едва ли не падая с кровати. Здоровая рука намертво вцепляется в запястье протеза, будто тот действует независимо от его желаний. Нет, он не может допустить, чтобы Стив пострадал. Не снова. Не из-за него... Большая теплая ладонь осторожно ложится на плечо, будто спрашивая разрешения. Баки поднимает взгляд. Должно быть его психиатр не смыслит в своей специализации ровным счётом ничего, потому что ни одни таблетки не были в состоянии помочь ему так, как помогала эта кроткая улыбка. — Кошмар? С такой интонацией люди признаются в любви. Стив включает ряд маленьких светильников под самым потолком, и комната наполняется мягким янтарным светом. Да, так определённо лучше. — Всё хорошо. А глаза голубые-голубые, как лёд на Байкале. И смотрят так нежно, что дыхание перехватывает. Баки едва замечает, как его утягивают назад, ближе к середине кровати. Столько времени прошло, а он всё никак не может привыкнуть к тому, что малыш из Бруклина теперь может так легко манипулировать его перемещениями в пространстве. — Ох, иди сюда. Кэп кладёт правую руку над его головой, зарываясь пальцами в лохматые волосы. Приятно. И немного щекотно. Баки слабо цепляется за его футболку с уже слегка выцветшим рисунком красно-белого щита. Он почти не издает звука, ударяясь о балки в окружении взрывов и копоти. Вибраниум, что сказать. Нет, Бак не в том возрасте, чтобы плакать из-за кошмаров. В конце концов это сон, дурацкая фикция, паранойя... — Я с тобой. Размеренное дыхание обдает макушку теплым воздухом. - Ведь я с тобой до конца. Баки и не подозревал, что его глаза способны на такое количество слёз. Жалобное скуление противно режет уши, но Стив не пытается его прервать, лишь сильнее кутая в одеяло. Должно быть он трясётся в его объятиях прямо как та странная штука, которую все называют стиральной машиной. — Сделать тебе чай? Баки отрицательно мотает головой. Он хочет чай, но ещё больше он хочет, чтобы Стив никуда не уходил. Кэп убирает руку с его талии, скользя ладонью вдоль прохладного протеза. Металлические пальцы безразлично сжимают пока ещё пульсирующую шею. Баки вздрагивает, почти что виновато уводя руку вниз, к себе под бок. На всякий случай. — Как ты, сокровище? Глаза щиплет от слёз. Остановить рваные вдохи не представляется возможным. — Всё в порядке, Бак. Это просто сон. О нет. Ничего не в порядке. И это не просто сон. У Солдата было задание, которое он едва не выполнил. Подушечки пальцев Стива невесомо проходятся по тёмному, влажному от волнения затылку. — Ты не сделал ничего плохого. Рваный вдох. — Я... Нижняя губа начинает дрожать в самый неподходящий момент. Кэп прикрывает глаза. — Ты не виноват. И Баки переклинивает. — Нет, Стив, я, мы... Он дробно мотает головой, стараясь проглотить противный ком в горле. — Мы, там... И я... Я, и... Потом... Рука... И ты... Кэп зарывается носом в непослушные волосы. — Ничего страшного. Только Стив может ответить 'ничего страшного' на попытку прикончить его. — Я не обижаюсь. Скуление перерастает в полноценное завывание. Обида - не то чувство, которое он мог бы испытывать по отношению к любви всей своей непозволительно долгой жизни. На протезе нет температурных датчиков, но Баки чувствует тепло. Снова. Чужая рука бережно проскальзывает к нему под бок, переплетая их пальцы. Барнс напряжённо наблюдает за тем, как Кэп поглаживает его предплечье, утыкаясь лбом в ключицы. — Ты не виноват, солнце. Грудь щемит от сожаления. Попытки переместить протез чуть ниже - подальше от его шеи - не остаются незамеченными, и Стив сжимает его сильнее, глядя прямо в глаза. — Это Вакандская рука, помнишь? Баки помнит. Как не помнить, когда в Ваканде было так... Спокойно. Впервые за долгое время. А ещё ему понравилась Шури, как и всё, что она сделала. Конечно он помнит, что Зимнего солдата больше нет и что эта рука не сделала ничего ужасного, но от мандража это не спасает. — Ты никогда не сделаешь мне больно по своей воле. Стив подносит его кисть вплотную к своим губам, покрывая металлические костяшки чередой нежных поцелуев. Он прав. Чертовски прав. Щека трётся о большой палец, с охотой прижимаясь к прохладной ладони. Боже, как же он его, блять, любит. Баки и не замечает, как рука соскальзывает ниже, а когда это всё же попадает в поле зрения и он уже готовится отскочить обратно - замечает ещё кое-что. Стив улыбается. Почти по-детски, как котёнок, и смотрит как на восьмое чудо света. — М... Кэп прижимает голову к подушке, открывая шею ещё сильнее. Сердце пропускает удар. Пальцы сами тянутся к затылку, зарываясь в поначалу короткие, жёсткие волосы, и Стив довольно жмурит глаза. — Да, вот так... О, он обожает, когда Баки треплет его волосы. А ещё он думает, что заплетать Баки косички - это мило. Что ж, когда они небольшие и где-то сбоку - вполне. - Кэп тихо мычит в поцелуй, чувствуя прохладу, перетекающую от шеи к спине. Расстояние между ними сокращается ещё на пару дюймов. — Может всё-таки чай? Барнс думает всего секунду. — Ну, нечто горячее и успокаивающее уже находится в моих руках, поэтому откажусь. Смех Стива - такое же произведением искусства, как и он сам. - Бак не знает, сколько они уже так лежат — тёплый нос в его волосах, одна рука на талии, а вторая играется с темными прядками — но по ощущениям довольно долго. — Спеть тебе колыбельную? Похоже, прикинуться спящим у него не получилось. — Колыбельную? Стив лишь вдыхает поглубже с хитрой ухмылкой на губах. — They say I'm too young to love you... Немой хохот Баки отдаёт вибрацией в груди. — Тебе не нравится? Бак честно пытается успокоиться. — Нет, очень нравится, продолжай. Он донимал Стива этой песней ещё с момента, когда только узнал о ней. Хоть музыка 40-х и прельщала его куда больше, пройти мимо такого шедевра он не мог. А ещё too young, ну серьёзно? — I don't know what I need... Баки обожает его тембр. В целом, это предложение можно было закончить и на третьем слове - смысл бы не поменялся. — Тhey think I don't understand the freedom land of the 40's. Ему нравится, когда Стив меняет слова в песнях. А Стиву нравится менять их ради Баки. — You say I'm like the ice, I freeze. Ещё одна усмешка. —Well, my boyfriend's in a band, He plays guitar while I sing Lou Reed. Кэпу ведь и правда нравится Лу Рид. Чудесная песня. — I've got feathers in my hair. Баки невольно вспоминает свой первый поход в музей Капитана Америки. О, он тогда так смеялся с тех маленьких крылышек, вшитих в подобие шлема в его первом костюме. Не перья, конечно, но выглядит не менее очаровательно. — And my jazz collection's rare,I can play almost anything. Он ждёт следующую строчку. — I'm a Brooklyn Baby. Улыбка трогает уголки губ. — I'm a Brooklyn Baby... Баки закрывает глаза, зная, что остаток ночи он проспит сладким сном, ведь когда его малыш из Бруклина рядом - любые страхи перестают иметь значение.