Вместе есть

Осень приносит с собой прохладный ветерок, который все время треплет густые волосы Вэй Усяня, и те нещадно лезут в рот, стоит его открыть. Большую часть времени, когда он не распевает песни верхом на Яблочке и не изгоняет нечисть, он занят тем, что отплевывается от собственных волос. Деревья окрасились в ярко-рыжий, огненно-красный и желтый. Яркое разноцветное море, которое колышется на многие ли вокруг, разливаясь по темным склонам гор. Пока они идут между хребтами по краю долины, бывшей территории клана Цишань Вэнь, Вэй Усянь даже придумывает себе развлечение, нарочно направляя Яблочко туда, где больше всего опавшей листвы. Но она не обращает на это внимания, потому что гораздо больше ее занимают свисающие с ветвей обезьяны с золотой шерстью (1). Яблочко вертит головой и с интересом таращится на их бирюзовые мордочки. Когда губы начинают трескаться от сухого ветра, Вэй Усянь останавливает Яблочко на пригорке и делает пару глотков воды из бурдюка. Несколько обезьян, что следуют за ними через лес, устраиваются на огромном дереве рядом и сбиваются в плотную кучку для тепла, а одна обезьяна-подросток решается приблизиться, цепляясь за покрытую лишайником кору. Яблочко от любопытства громко фыркает, и смельчак тут же ретируется обратно к своим. Смех Вэй Усяня разносится по лесу, и их наблюдатели решают переместиться на ветки повыше. – Даже обезьяны путешествуют семьями, представляешь, Яблочко! Но мне и тебя хватает, – и он вытягивается у нее на спине, доверяя нести свое бренное тело. Она тут же кусает его за ухо. – Ай! Ты злобное создание! Я только что сказал, как мне приятна твоя компания. Неблагодарное и подлое животное! Вэй Усянь вытягивается, пытаясь расслабить уставшую от долгой езды спину. Он смотрит вверх, щурясь от ярких солнечных лучей, пробивающихся сквозь листву, и видит, что за ним продолжают наблюдать – золотое пятно в море колышущейся листвы. Он протягивает руку в сторону обезьяны, и ему в голову тут же прилетает ягода. Вэй Усянь усмехается и, переворачиваясь, тянется в свой мешочек цянькунь за чернильницей. Солнце с каждым днем садится все раньше. Когда перепачканные чернилами пальцы совсем замерзают и день близится к концу, он наконец разгибается над мшистым камнем, что послужил ему столом. Когда чернила высыхают, он достает из цянькуня сверток бумажных листов – здесь есть туманные горы на закате и маленькие деревушки у их подножья, огромные моря бамбуковых рощ, колышущиеся на ветру, зеркала озер и скользящие в их водах блестящие рыбы. А теперь поверх этих страниц еще один рисунок – золотые обезьяны, цепляющиеся хвостами и ладонями за ветки. Если бы его спросили, он сказал бы, что этот рисунок самый удачный. Может, он его даже отправит Лань Чжаню. Он вытягивает шею, в последний раз глядя на своих муз. Те о чем-то тихо болтают на своем обезьяньем языке, гладят друг друга по рукам, сцепившись хвостами. Стайные животные. Янтарные лучи закатного солнца пронизывают листву, заставляя золотистую шерсть вспыхивать огненными бликами. Маленькие яркие создания, предвещающие приближение осени. Вэй Усянь собирает вещи, тянет Яблочко в сторону от полянки, где она съела всю траву, и продолжает свой путь в полном одиночестве. Не считая, конечно же, осла.

* * *

К тому времени, как он добирается до каменных стен Нечистой Юдоли, ветер будто отращивает зубы и больно кусает пальцы, уши и кончик носа, а по утрам землю покрывает иней. Не Хуайсан встречает его с неизменным веером в руках. – Не-сюн, – разносится по крепости звонкий голос Вэй Усяня, у которого от ветра слезятся глаза и горят щеки. – Найдется свободная комната для уставшего друга? Тем вечером он погружается в горячую воду, которая обжигает кожу и возвращает чувствительность пальцам и стопам, а потом наслаждается щедрым столом, где собраны лучшие дары осеннего урожая. Блюда наваристые, соленые и неожиданно обильно приправленные маслом чили. В конце трапезы Не Хуайсан даже протягивает ему лунный пряник: – Уже поздно, конечно, но ни за что не поверю, что ты как следует отпраздновал! Уж точно не в дороге, где, кроме пыли и грязи, нет ничего! Вэй Усянь чувствует, как по языку растекается приятный сладковатый вкус лотосовой пасты, и пытается вспомнить, когда в последний раз по-настоящему наслаждался Праздником середины осени. В памяти всплывает полная луна над крышами Пристани Лотоса, серебристые блики на черной поверхности воды и гул голосов с заполненной людьми пристани. Золотистый лунный пряник, разрезанный на пять равных частей. В опускающихся сумерках, подсвеченных светом фонарей, – улыбающиеся лица брата и сестры… – Конечно, нет, – смеется Вэй Усянь. – Какой праздник в дороге? Спасибо за угощение, Не-сюн! Целыми днями он бродит по каменным коридорам Нечистой Юдоли, смотрит на адептов, тренирующихся во дворе, на их сверкающие в закатном солнце сабли, забредает на кухню и болтает с поварами, самый добрый из которых частенько угощает его горячей паровой булочкой, стоит только попросить. Не Хуайсан показывает ему свою значительно расширившуюся коллекцию произведений искусства, водит в самые красивые сады, которые Вэй Усянь не успел посмотреть в беспокойные времена Низвержения Солнца. Было несколько не до того. Ночами он высовывается в окно своей гостевой комнаты и подолгу смотрит на горы, на убывающую луну, что ныряет в густой туман. Холодный осенний воздух щиплет щеки. Спустя десять дней осторожных разговоров, разрисованных свитков и крайне многозначительных взглядов за обедом Не Хуайсан пристально смотрит на Вэй Усяня и говорит: – Ты же знаешь, что не можешь вечно обходить стороной Юньмэн? – Почему ты решил, что я обхожу его стороной? – ставит чашку на стол Вэй Усянь. Он наливает себе еще прекрасного черного чая, которым наслаждался все время своего пребывания в Цинхэ, смотрит, как жидкость кружится в чашке, как медленно поднимается над ней пар. Чем ближе ко дну чайника, тем темнее и крепче становится чай. Может быть, год – или шестнадцать лет – назад это было бы вино, щекочущее нос и согревающее горло. И пусть ему по-прежнему нравится алкоголь, он уже не переносит его с той же легкостью, что в дни юности. Из-за этого он чувствует себя ближе к Лань Чжаню. Но это сейчас не важно. Не Хуайсан хмыкает в ответ и сверлит его ничего не выражающим взглядом. – И вовсе я не избегаю возвращения, нечего на меня так смотреть. Конечно, ни для кого не секрет, что Вэй Усянь предпочел бы мягкий климат своей родины – он надеется, что все еще может так называть Юньмэн, – продуваемому сухими ветрами Цинхэ. И наверное, он хотел бы вернуться, пройтись по улочкам, где прошло детство, побродить между палаток торговцев, вдыхая вкусно пахнущий воздух, забраться в озеро на мелководье и смотреть на поля лотосов, а у самых ног на волнах, поднимаемых рыбацкими лодками, будут колыхаться розовые лепестки. Но… Вэй Усянь возвращается мыслями на несколько месяцев назад и вспоминает покрасневшие глаза Цзян Чэна в наполненной ладаном тьме храма Гуаньинь. Как тот осел на пыльный каменный пол, будто безвольная кукла, которой обрезали ниточки. Будто то единственное, что позволяло ему держаться все эти шестнадцать лет, Вэй Усянь вдруг отнял у него. «Разве я не должен тебя ненавидеть? Разве могу я тебя ненавидеть?» И еще раньше. «А-Сянь. Ты так быстро бежал». Его прекрасная шицзе, оттолкнувшая его с дороги и принявшая предназначенный ему меч. Алые капли крови на ее белоснежных траурных одеждах. И даже это было напрасно. Он все равно умер. Вэй Усянь ужасно устал причинять боль своим любимым. Поэтому, когда с деревьев стали опадать листья, а землю сковал холод, Вэй Усянь даже не особо думал, куда пойти – просто повернул на север, погоняя Яблочко по протоптанным дорожкам, заросшим желтой травой. Смотрел, как неровный клин белобрюхих ржанок с пронзительным криком скользит сквозь облака, устремляясь к краю неба у него за спиной – они искали свой зимний приют на юге, он же бежал в противоположную сторону через бесконечные холмы и равнины. Это не отступление, нет, твердил он себе каждую ночь, просто так будет лучше всего. Но каждое утро он просыпался от дрожи, будто Юньмэн был огромным трепещущим сердцем мира, теплой кровью и душой дышащей земли, и с каждым шагом прочь от него Вэй Усяню становилось все холодней и холодней. Не Хуайсан продолжает занудствовать с противоположной стороны стола: – Вэй-сюн, я ведь не изображаю дурачка в твоем обществе, и ты в ответ мог бы передо мной не притворяться. – Клевета! – взвивается Вэй Усянь. – Я даже не сказал ничего, с чего ты взял, что я притворяюсь? Я прошел весь этот путь, чтобы повидаться со своим любимым главой клана, ты разве не рад? – Ты в самом деле пришел повидать меня или просто решил как следует отъесться? И твой любимый глава клана – Лань Ванцзи. От неожиданности Вэй Усянь давится чаем. Не Хуайсан, конечно, прав, но… – Он сейчас исполняет обязанности главы клана, так что он не считается. И вообще Лань Чжань – это другое, я не могу его сравнивать с остальными. – По коже пробегает неприятное покалывание. – Ни мгновения не сомневался, – выгибает бровь Не Хуайсан. Кожу снова покалывает, и Вэй Усянь хмурится. – Ладно-ладно, ты – мой второй любимый глава клана. Это тоже, между прочим, немало! Не Хуайсан смотрит на него ласково. – Что? – Ты еще кое-кого забыл. Слышны тихие шаги и свист закипевшей воды, слуга по новой наполняет чайник. Вэй Усянь тычет палочками в брюхо жареного поросенка – аппетита больше нет. – Я не хочу доставлять ему хлопот. Будет лучше, если наши пути больше не пересекутся. Не Хуайсан вздыхает и выглядит уставшим. Что кажется непозволительным главе клана. Вэй Усянь часто напоминает самому себе, что все, кого он знал в прошлом, эти шестнадцать лет провели вовсе не в забвении, подобно ему. Пока его старое тело гнило в каком-то небом забытом месте, эти люди жили, старели и терпели невзгоды этого мира, или же присоединялись к нему в земле. – Вэй Усянь. Для того и нужны братья. Когда у тебя неприятности, они тебя из них вытаскивают. А когда они… – Не Хуайсан сбивается и проводит большим пальцем по вееру, будто смахивая пыль. Или вытирая кровь. И продолжает: – Когда что-то случается с ними, ты делаешь все, чтобы им помочь. – Затем он открывает веер и обмахивается, напряжение на его лице тает, как ночные тени на рассвете. Нарисованная иволга движется вместе с бумагой, словно в полете. – Вэй-сюн, – говорит Не Хуайсан, – второй шанс выпадает очень редко. – Он широко улыбается. – И я на твоем месте использовал бы его мудро. Когда Вэй Усянь откланивается и возвращается в свою комнату, на столе его ждут сразу два письма. Одно от Лань Чжаня. Когда Вэй Усянь узнает его почерк, сердце делает кульбит в груди. Он осторожно откладывает письмо, чтобы прочесть перед сном. Второе написано на хорошей, плотной бумаге, которую он помнит еще со времен своего ученичества. Официальной печати нет, но понять, кто отправитель, не составляет труда. «Решил, что у меня тут гостиница, где можно бросить свое барахло, а самому шататься по свету? Мозолишь глаза другим, а твои вещи занимают драгоценное место у меня в комнатах. Или Пристань Лотоса для тебя нынче недостаточно хороша?» Вэй Усянь решает расценить это как приглашение.

* * *

Вэй Усянь покидает Нечистую Юдоль серым утром. На плечах чувствуется тяжесть нового теплого плаща. «Просто возьми, Вэй-сюн. Иначе, если ты простудишься в дороге, Верховный Заклинатель с меня голову снимет». По прикидкам Вэй Усяня, до Пристани Лотоса он должен добраться до начала зимы. Даже если так, он все равно постарается написать еще пару писем Лань Чжаню на случай, если в Гусу в этом году рано ляжет снег и с доставкой почты будут трудности. Лань Чжань, Не Хуайсан так старательно меня кормил, что я теперь круглый, как шарик! И больше не могу ехать верхом на Яблочке, только подпрыгиваю на кочках и качусь по дороге, направляемый ветром. И ты, между прочим, приложил к этому руку! Я бы столько всего не съел, если бы ты не прислал в Нечистую Юдоль масло чили. И не отрицай, я знаю, что это был ты! Этот вид чили можно купить только в Цайи, к тому же доподлинно известно, что Хуайсан не любитель специй. Не стоило тебе так утруждаться из-за пары трапез, правда. Ты уже знаешь, что я направляюсь в Юньмэн? Странно, но мне неспокойно. Все думаю, впустит меня Цзян Чэн или сразу швырнет прямо в озеро? Вэй Ин, если удалось тебя порадовать, значит, усилия того стоили. Цзян Ваньин должен почесть за радость принимать тебя в гостях. Если он откажет тебе в приюте, знай, что в Облачных Глубинах для тебя всегда найдется место. Если ты когда-нибудь пожелаешь прийти. В последнее время кролики едят совсем немного, наверное, скучают без твоего внимания. По всей видимости, сейчас ты бы им понравился еще больше, если и вправду стал таким же круглым, как они..

* * *

В Юньмэне влажно. Озера перемежаются зелеными рощами до самого горизонта. Здесь гораздо теплее – наконец-то – и Вэй Усянь прячет свой тяжелый плащ на дно сумки. Он разъезжает верхом на Яблочке по берегам озер, наслаждаясь видами и дразня гусей, которые с возмущенным криком кидаются к кромке кристально чистой воды. На берегу пятого, особенно большого озера Вэй Усянь решает, что ноги у него гудят, и предается детским воспоминаниям. – Яблочко, а Яблочко, – воркует он, – ты когда-нибудь каталась на лодке? По счастливой случайности ему удается затолкать ее на болтающуюся у берега плоскодонку и при этом увернуться от зубов и копыт. Когда лодка начинает раскачиваться на воде, Яблочко истошно вопит, скользя копытами по мокрому дереву. Стоит лодке отойти от причала, она сует голову Вэй Усяню под руку и отказывается ее оттуда убирать, а ее недостойный визг привлекает внимание окрестных рыбаков и сборщиков лотоса. Справедливости ради нужно сказать, что Вэй Усяню тоже не очень удобно всю дорогу терпеть ее морду у себя подмышкой. – Тебе не нравится вода, не нравится жара, ходить ты тоже не любишь, – сетует Вэй Усянь. – Тебе только еду подавай. Толку от тебя никакого! Однако, когда на середине озера она начинает судорожно дышать от ужаса, он гладит ее по спине и тихо мычит, успокаивая. Когда они наконец добираются до противоположного края озера, оба измучены. Солнце в зените, и до Пристани Лотоса еще полдня пути, но живот Вэй Усяня урчит, а Яблочко совсем не в настроении после пережитого приключения. К счастью, спасение является им в виде гостиницы на берегу озера. Стоит ему войти в здание, гул голосов почти сбивает с ног. Он никогда не был в этом месте прежде, но еда и обслуживание здесь, должно быть, просто исключительные, раз постояльцев тут не меньше, чем пчел в улье. Запахи с кухни согревают Вэй Усяня до самых костей. Он садится за столик рядом с резным деревянным окном, выходящим на воду, и поднимает руку, чтобы привлечь внимание ближайшего разносчика, который принимает заказы за другим столиком. Из-за шума Вэй Усянь едва слышит его слова: – Я сейчас подойду, господин! Вэй Усянь кивает в ответ, удобно устраивается на своем месте и смотрит в окно. Лодки плывут в зеркале бездонного неба, окаймленного широкими листьями лотоса и бледно-желтыми цветами, которые растут здесь круглый год. Гуси кричат вдалеке. В воздухе витают ароматы: лепешек шаобин (2) с кунжутом, горячей сухой лапши и шипящего масла для жарки. Запах родного дома. Шум гостиницы уходит на второй план. Вэй Усянь долго смотрит на озеро, а когда оборачивается, разносчик стоит прямо у столика, приветливо глядя на него. – Что я могу вам предложить? – Хм… что-нибудь поострей! – Вэй Усянь выдает свою лучшую улыбку. – Что у вас сегодня есть из морепродуктов? Там на улице у меня осел привязан, могли бы вы… – он прерывается, заметив странный взгляд разносчика. – Э-эм. Все в порядке? – Ох, – вздрагивает мужчина. – Простите, просто вы мне напомнили… – Он замолкает, хмуря брови, потом наклоняется ближе и ахает: – Это же ты! Вэй Ин! Болтовня вокруг чуть стихает, несколько человек оборачиваются на них. Вэй Усяня редко когда узнают с первого взгляда. Люди все еще связывают его имя с образом безумного бродяги с красными глазами и черной флейтой, окруженного толпой лютых мертвецов. Правда, все больше народу считают его чертовски красивым и странным героем, спасшим сотню заклинателей в Могильных Холмах и таким образом одним махом очистившим свое имя. Никто из них не думает, что Старейшина Илина еще ест, спит и ругается на базаре из-за гнилых яблок, как и все они, – поэтому его редко узнают, а еще реже зовут личным именем. Это дурной знак. Он встает с места прежде, чем додумывает эту мысль. – Если мое присутствие оскорбительно для вас, я уйду. – Он направляется к двери, опустив руки и сделав максимально нейтральное выражение лица, демонстрируя, что не представляет угрозы, но разносчик тут же бросается за ним следом и, взволнованно указывая обратно на его столик, говорит: – Нет-нет, прошу, садись! Я не хотел тебя обидеть, ты здесь желанный гость! Просто… Вэй Ин, ты меня не помнишь? – он кладет руку себе на грудь. – Это же я, Хань Су! Су-гэгэ!

* * *

Он всего месяц как живет в Пристани Лотоса. Вэй Ин – и только Вэй Ин, он еще слишком маленький для формального имени – вечно голодный и все еще несколько замкнутый малыш. Но с каждой вылизанной дочиста тарелкой он становится больше и сильней, и почти каждый день они с Цзян Чэном играют вместе под жаркими лучами солнца и резвятся в прохладных водах озера. Только сегодня не такой день. Вэй Ин вовсе не собирался его злить – он правда никогда не слышал о боевых сверчках! Почти каждый день Вэй Ин узнает новые игры, еще что-то такое об этом мире, о чем он и не подозревал, и снова чувствует себя глупым. Когда он жил на улице, ему приходилось беспокоиться о куда более серьезных вещах, например, где укрыться от проливного дождя или где найти безопасный переулок, чтобы не натолкнуться на уличных собак. У какого придорожного лотка хозяин позволит ему рыться в мусоре, а у какого отбросы достаточно свежие, чтобы потом его полдня не рвало. Поэтому, когда Вэй Ин увидел маленькую деревянную клетку, внутри которой бегал толстый коричневый жук, он действительно не знал, что это ценный боевой сверчок Цзян Чэна, его чемпион тысячи (а может, всего десяти) боев. Вэй Ин видел лишь большого жука, который попал туда, куда не положено, поэтому открыл маленькую дверцу и выпустил его. А потом Цзян Чэн вернулся и обнаружил, что его сверчок пропал, он толкнул Вэй Ина в пруд с лотосами и убежал. Поэтому Вэй Ин промок и замерз, к тому же приземлился на задницу, и теперь она немного болит. Конечно, Вэй Ину не привыкать к холоду и сырости, но совсем другое дело, когда друг при этом на тебя злится. – Ай-й, – слышит он тихий голос, – Вэй Ин, что случилось? С тобой все в порядке? Вэй Ин поднимает глаза и видит сына старшего повара, Хань Су, который стоит у края пруда, склонившись к нему и протягивая руку, чтобы вытащить его из грязи, а еще, кажется, хочет рассмеяться. И тут у Вэй Ина из глаз брызжут слезы. – Цзян Чэн на меня разозлился, – говорит он дрожащими губами. – Я не хотел ничего плохого! Я не знал, что это его сверчок! – По щекам уже бегут реки слез. – Конечно, не хотел, – утешает его Хань Су. – Давай Су-гэгэ поможет тебе выбраться и привести себя в порядок, ладно? Хань Су ведет Вэй Ина в ученические комнаты, дает смену одежды и полотенце, чтобы вытереть лицо и просушить волосы. Вэй Ин все это время тихонько плачет, потому что громко выражать свои чувства еще не научился. Когда же Хань Су завязывает его волосы в хвост красной ленточкой, в животе у Вэй Ина громко урчит. Тот мгновенно прижимает к нему руку, будто пытаясь заглушить звук. – Прости, Су-гэгэ, – тихо говорит он. Хань Су смеется. Он всегда смеется и всегда добр к Вэй Ину, даже несмотря на то, что тот еще совсем малыш и совсем недавно здесь, и только учится быть учеником клана Цзян. – Не извиняйся! Ты голодный? – Совсем чуть-чуть… – Тогда почему бы мне не отвести тебя на кухню и не покормить? – Если можно, – глядя в пол, говорит Вэй Ин. Вскоре он уже жует корни лотоса, фаршированные клейким рисом, что остались со вчерашнего ужина семьи Цзян. Вэй Ина это мало заботит, потому что хорошая еда – это хорошая еда, и неважно, ел ее кто-нибудь до тебя или нет. К тому же она сладкая. Хань Су улыбается ему и советует есть помедленней. – Вэй Ин? – Маленький фиолетовый силуэт маячит в дверях кухни. Это Цзян Чэн. Щеки его горят смущением, сапоги шаркают по каменному полу, а в руке большая шпажка с танхулу (3). Вэй Ин замирает с набитым ртом. Цзян Чэн видит его полупустую тарелку с едой, и танхулу в его руке поникает, как и он сам. – Ой, – бормочет он растерянно, – кажется, ты уже нашел, что поесть. Ну ладно, я тогда пойду, – и поворачивается к выходу. – Погодите, господин Цзян! – Хань Су смотрит на Вэй Ина и быстро говорит ему: – Кажется, господин Цзян пытается извиниться. Смотри, он даже принес твое любимое лакомство с базара. – Так это для меня? – ахает Вэй Ин. – Ну, я… – взволнованно начинает говорить Цзян Чэн, но Хань Су перебивает его: – Точно! Когда друг расстроен и ты хочешь порадовать его, или если ты провинился и хочешь попросить у человека прощения, просто накорми его! Правильно я говорю, господин Цзян? Цзян Чэн бормочет что-то утвердительное, а потом тихо добавляет: – Прости. Не надо было мне тебя толкать. Вэй Ин вскакивает со стула – точней, он с него спрыгивает, потому что ноги до пола не достают. – Ой! Цзян Чэн, ты меня тоже прости. Я не должен был выпускать твоего сверчка. Это, правда, моя вина. Ты еще злишься? Когда Цзян Чэн качает головой, Вэй Ин светится от счастья и хватает его липкой ладошкой за рукав. – Я тоже не сержусь! Смотри, у меня тут еще куча корней лотоса осталась. А-Чэн, поешь тоже! Цзян Чэн улыбается в ответ и протягивает ему танхулу. – Хорошо. Поделим все на двоих. Они наедаются от пуза, прикончив и корни лотоса, и засахаренный боярышник. К вечеру оба падают без сил, и Хань Су приходится тащить обоих в их комнату. Когда солнце садится за горизонт, они дружно сопят, свернувшись на одной кровати, как маленькие щенки.

* * *

Хань Су рассказывает Вэй Усяню, что открыл гостиницу одиннадцать лет назад, когда вернулся в Юньмэн, чтобы присмотреть за больной матерью. Он и его жена в основном занимаются готовкой, так что это большая удача, что он вышел принять заказ именно тогда, когда прибыл Вэй Усянь. Хань Су ничего не спрашивает ни о связанных с ним слухах, которые наверняка слышал, ни о демонических силах, ни о дьявольской флейте, вообще ни о чем, касающемся заклинательства. Он спрашивает Вэй Усяня лишь о том, достаточно ли тот взрослый, чтобы пить спиртное, и смеется в ответ на возмущение Вэй Усяня. – Су-гэ, я пью уже больше десятка лет! Я давно не ребенок. – Прости-прости, я принесу тебе нашего лучшего вина янмэй (4), не обижайся. Ты был совсем мальчишкой, когда я покинул Пристань Лотоса. Я помню только, что ты едва доставал мне до груди. Вэй Усянь пытается сдержать самодовольную улыбку, но у него не выходит: – Я же говорил, что когда-нибудь буду выше тебя! Посмотри на меня сейчас! В качестве демонстрации он вытягивается во весь рост и правда оказывается самую малость выше. – Время изменило нас обоих, – от души смеется Хань Су и решает не обращать внимание Вэй Усяня на то, что у его сапог подошва заметно толще. – Присядь, ты, должно быть, голодный. Мы позже поговорим, но сначала я подам тебе наши лучшие блюда! Самые острые, специально для тебя! – Он с улыбкой смотрит на загоревшиеся глаза Вэй Усяня и ныряет в толпу, направляясь в сторону кухни. Первое блюдо, которое оказывается на столе, вовсе не красно от перца, как он ожидал. Хань Су улыбается и ставит перед ним тарелку с фаршированными корнями лотоса. – Ай, Су-гэ, ты смеешься надо мной? – возмущение Вэй Усяня нисколько не мешает ему с наслаждением поглощать угощение. Корни лотоса, сваренные в сладкой воде до розовато-коричневого цвета, имеют именно тот нежный вкус, который он помнит. Он подцепляет очередной кусочек, и ароматный османтусовый мед тянется за ним, падая длинными нитями на тарелку, разливается сладкими каплями на языке. Клейкий рис липнет к зубам. В детстве Вэй Усянь часто повторял за Цзян Чэном и играл с едой, выталкивая палочками рисинки через отверстия в корне лотоса. Он делает это и сейчас, скорей, в шутку над самим собой и чтобы поймать строгий взгляд Хань Су, когда тот проходит мимо его столика. Тарелки на столе копятся; сухая горячая лапша, покрытая зеленым луком, маслянистая и пряная, запах которой он почувствовал, когда вошел; небольшая миска бульона, прозрачного и освежающего, в котором плавают побеги бамбука, ягоды годжи и нежное мясо цыпленка; приготовленные на пару креветки и пельмени со свининой, белые, круглые и очень горячие. Он слишком поспешно кусает один из них и тут же обжигает язык, а в следующую минуту лихорадочно втягивает воздух, чтобы охладить рот, но не выплюнуть еду. Обед складывается из череды его любимых в детстве блюд. Когда голод наконец утолен, Вэй Усянь машет рукой Хань Су и зовет его за свой стол, чтобы вместе выпить красного вина янмэй. Они обмениваются историями: Вэй Усянь поэтично описывает жизнь в дороге, а Хань Су рассказывает о жене и дочке. Вэй Усянь слушает с радостью. Он много месяцев не видел знакомых лиц. Когда наступает время уходить, Хань Су обнимает его, берет обещание еще заглянуть и убегает на кухню, возвращаясь с коробкой, которую сует Вэй Усяню в руки. – Ты ведь идешь в Пристань Лотоса? – говорит Хань Су в ответ на протесты. – Здесь еще корень лотоса с клейким рисом, считай это подарком и господину Цзяну, и тебе. Он частенько заходит к нам и всегда заказывает это блюдо. Вэй Усянь в ответ лишь вздыхает и думает о Цзян Чэне, который сидит за столиком шумной гостиницы и в одиночестве ест корень лотоса. Вэй Усянь берет коробку. * * * Когда Вэй Усянь подходит к главным воротам Пристани Лотоса, небо уже темнеет. Он собирается с мыслями и говорит стражникам: – Ступайте скажите господину Цзяну, что явился Вэй Усянь! Он весело улыбается ученице, оставшейся у ворот, и пытается изобразить радость, а у самого живот сводит от беспокойства. К ее чести, она не закатывает глаза к небу, даже когда он принимается нервно отряхивать пыльную шкуру Яблочка. – Веди себя хорошо и не создавай проблем Цзян Чэну, ладно? – наклонившись, шепчет он ей и поглаживает жесткую гриву. Яблочко лишь фыркает в ответ, явно ничего такого ему не обещая. Он было принимается ругать ее за наглый тон, как из ворот появляется Цзян Чэн. И вот таким – грязным с дороги, возмущенно ругающим своего вонючего осла – Цзян Чэн видит его впервые после того, как они расстались в храме Гуаньинь. – Вэй Усянь. Я смотрю, ты не слишком-то торопился. – Уголок его рта слегка приподнимается, – это то ли насмешка, то ли сдерживаемый смех. Много лет назад Вэй Усянь мог бы точно сказать, что это такое. – Цзян Чэн, – осторожно приветствует он, тут же выпрямляясь. – Прости. Путь из Цинхэ неблизкий, кому, как не тебе, это знать. – Ничего такого я не знаю. Не Хуайсан сообщил мне, когда ты от него уехал. И дорога заняла у тебя на три дня больше, чем нужно. – Ты, конечно, можешь так думать, – смеется Вэй Усянь, – но Яблочко крайне медленная путешественница! По пути нам приходилось часто останавливаться, поэтому мы шли так долго. Он очень осмотрительно не озвучивает другую свою мысль: «Я не могу теперь путешествовать как прежде. Тело без золотого ядра устает гораздо быстрей, и на меч я больше не могу встать». Но, судя по сжавшимся в бледную линию губам Цзян Чэна, тот все равно это слышит. Но несмотря на это, он не начинает кричать, а по-прежнему спокойно смотрит на Вэй Усяня. Тот, набравшись смелости, протягивает ему коробку с угощением, которую принес. – Вот! Я сегодня останавливался в гостинице у Хань-гэ, и он мне дал вот это. Еда у него отменная, просто невероятно! Хотя ты, конечно, и сам знаешь. Тут корень лотоса с клейким рисом. Он сказал… – Вэй Усянь смущенно замолкает на секунду, чтобы тут же продолжить: – Он сказал, чтобы мы с тобой вместе это съели. Снова удивляя его, Цзян Чэн сам тянется за коробкой и забирает ее. Может, так играет свет от фонаря, ложась медово-теплыми тенями на его лицо, но выражение будто смягчается. Он устало вздыхает и разворачивается, взмахнув фиолетовыми одеждами. – Ну и чего ты там стоишь столбом? – говорит Цзян Чэн, оборачиваясь через плечо. – Ужин скоро. У Вэй Усяня уходит несколько секунд, чтобы прийти в себя от удивления и последовать за ним. Еще один ученик забирает у него из рук поводья Яблочка, и он не возражает. – Постой, Цзян Чэн, погоди. Что… где мне подождать? Тот едва поворачивает к нему голову: – Жуинь покажет тебе твои комнаты, если ты сам не сможешь найти. Проклятье, ты жил тут двадцать лет, и они на том же самом месте. – Он отводит взгляд и слегка краснеет кончиками ушей. – Поэтому иди поклонись семье и не задерживайся. Ужинать будем в ю ши (5). – И уходит прежде, чем Вэй Усянь успевает хоть что-нибудь сказать. Вэй Усянь, конечно же, может сам найти свои комнаты. После восстановления Пристани Лотоса здесь не осталось следов его детства, в том числе нет и целующихся фигурок, которые он вырезал сам на изголовье кровати – и все равно это как во сне. Его прежнее жилище безупречно, нет и следа пыли, хоть и прошло много времени. Суйбянь стоит на подставке у кровати. Он отполирован до блеска.

* * *

В тот вечер сладкий корень лотоса с клейким рисом подается к столу, и Цзян Чэн оставляет ему последнюю порцию.