Наше удовольствие – боль

      Боль. Никто не любит боль. Никто не любит получать травмы во время сражений или тренировок, не любит простужаться, не любит случайно резать палец ножом во время готовки. Это правильно, так и должно быть. Боль — реакция организма на то, что что-то идет не так. Никто не любит ее.       И все же Шото любил. В те моменты, когда ему было больно, он находил покой. Тодороки не знал, с чего все это началось. Не знал когда. Возможно, потребность в боли была у него с детства. С того самого момента, когда рука матери подняла чайник с кипящей водой над его головой. Возможно, это случилось позже, в более сознательном возрасте. Впрочем, это ведь совсем не важно. Какая разница, когда, как и почему.       Пугало ли это Тодороки? Скорее нет, чем да. У него не было привычки копаться в себе. Если с ним что-то происходило, то он просто принимал это, особо не задумываясь о своих чувствах. Так и с болью. Шото не пытался понять, по какой причине в какой-то момент обзавелся привычкой впиваться ногтями в ладони, кусать губу до крови, доводить себя до изнеможения на тренировках. Не пытался разобраться в себе, даже когда взял лезвие и намеренно провел им несколько раз по руке. Это просто происходило, это позволяло расслабиться. Шото это устраивало.       Однако он не хотел, чтобы кто-то догадался о его пристрастии. Тодороки понимал, что заниматься подобным плохо. Такое осуждается, а осуждение Шото нужно было меньше всего. Что ему по-настоящему было нужно — помощь. И Тодороки мог бы ее получить. Сейчас все не так, как раньше. Сейчас у него есть друзья. Тот же Мидория, Шото мог бы пойти к нему, будучи уверенным, что его не отвергнут, что с ним поговорят, поддержат. Но Тодороки к нему не шел. Он продолжал делать то, что делал, и его все устраивало.       Ровно до тех пор, пока они с Бакуго не остались в раздевалке наедине. И тот не задержал взгляд на его запястьях слишком долго. На бледной коже не было порезов, лишь шрамы, едва заметные. Правда их природа все равно была слишком очевидна. Бакуго не дурак, он понял. А потом перевел взгляд на собственные сбитые костяшки. Он понимал что к чему слишком хорошо.       Бакуго не планировал ничего говорить. У него не было никакого желания копаться в чужих проблемах, но Тодороки сам заговорил.       — Не твое дело, — холодно бросил он.       Кацуки следовало согласиться. Это действительно совсем не его дело. Но что-то заставило его подойти ближе и схватить Тодороки за запястье левой руки. Именно там были шрамы, правую руку он никогда не трогал. Он не стал бы причинять боль своей матери.       Прикосновения. Шото вздрогнул, когда чужие теплые пальцы коснулись его кожи. Он совсем не привык, к тому, чтобы его трогали. Просто так, не во время тренировок или сражений. Бакуго держал крепко, но не слишком, а потом и вовсе расслабил руку. Чем-то это было похоже на нежность. Нежность — противоположность боли. Тодороки передернуло еще раз. Но руку он не убрал.       — Тебе это нравится? — спросил Бакуго.       — Отвали.       — Эй, грубить это моя фишка вообще-то.       Кацуки вновь сжал пальцы на чужом запястье, на этот раз сильно, так, чтобы стало больно.       — Ответь, — потребовал он.       — Я же сказал, тебя это не касается.       — Тогда почему ты все еще здесь? Почему не пытаешься ударить меня, например?       Шото не знал. Он даже не хотел высвободить руку из крепкой хватки Бакуго. Признать это было нелегко, но отчасти Шото нравилось чувствовать тепло чужой ладони, нравился сам факт прикосновения. Ему так этого не хватало.       — Знаешь, — начал Бакуго, так и не дождавшись ответа, — иногда мне тоже нравится это дерьмо. Помогает. Но я не как ты, не думай, что я режу руки, как какая-то малолетняя девчонка, — Кацуки вновь посмотрел на сбитые костяшки.       — Помогает от чего? — спросил Тодороки.       — Если я задам тот же вопрос, ты вряд ли ответишь, так что не твое дело, двумордый. Плевать почему. Но, — Бакуго усмехнулся, — у меня есть предложение. Только сначала ответь — тебе правда это нравится? Или ты делаешь это, чтобы привлечь внимание, или еще какая-нибудь хрень?       — Что ты хочешь предложить? — спросил Тодороки.       — Сначала ответь!       — Если я скажу да, то…       — Без «если».       — Да.       Лицо Кацуки стало абсолютно серьезным, и он сказал:       — Я предлагаю тебе боль. Боль и это…       Бакуго прижал Тодороки к стене и впился в его губы поцелуем. Целовал грубо, с напором, давая понять свои намерения. Так как давно хотелось. Шото не отвечал, но и не сопротивлялся, позволял делать с ним все, что угодно. Он потерял контроль, и ему это нравилось. Почти так же сильно, как боль.       — Я не люблю спрашивать дважды, но лучше хорошенько подумай: тебе это надо?       — Что будет, если я соглашусь?       — Мне нравится боль, как и тебе, но еще больше я люблю ее причинять. Так что, ты получишь, то чего хочешь, если хочешь. Боль. И секс.       Тодороки провел языком по губам, припухшим после поцелуя. Странно, но он ни на миг не задумался о том, что происходящее сейчас неправильно. Понятия того, что правильно, а что нет, давно стерлись для него. Причинять себе боль тоже неправильно. Но Шото это делал. Так что ему мешает позволить Бакуго причинить себе боль? А секс? Тоже неправильно, но секс — это близость, которую, в отличии от боли, никак нельзя дать самому себе. Близость, которой так отчаянно не хватает.       — Эй, двумордый, если ты хоть на один процент не уверен, не трать мое время, — сказал Бакуго.       Но Тодороки не сомневался. Он высвободил свою руку, но лишь для того, чтобы тут же переплести их с Кацуки пальцы, и сам поцеловал его.       — Я уверен.

***

      — У тебя было раньше? — спросил Бакуго, когда они оказались в его спальне.       — Нет, — честно ответил Тодороки. — А у тебя?       У Бакуго было. Много раз, последний из которых случился несколько дней назад. С какой-то девушкой, имени которой он даже не знал. Она согласилась на это, лишь потому, что он ученик UA. Очень странная логика, и Бакуго в целом раздражала эта ситуация, но он не отказал девушке. Правда это было совсем не то, чего ему хотелось. То, чего ему хотелось, происходило сейчас.       — Я знаю, что делать, — заверил он. — Ты боишься?       Странный вопрос. Тодороки не ожидал его от Бакуго. И нет, он не боялся. Волновался, да, но это вряд ли можно было назвать страхом. Единственное, что могло по-настоящему пугать перед первым сексом — боль. Но он ее наоборот жаждал.       — Нет, не боюсь.       — Есть что-то, о чем мне следует знать? Что я не могу делать?       Еще более странный вопрос от Бакуго. Вопрос, слишком напоминающий собой заботу. У Тодороки внутри сжалось сердце. Он старался не обращать на это внимания.       — Делай, что хочешь, — сказал Шото, так, будто ему все равно. Возможно, так и было.       Бакуго хотел пошутить, сказать что-то вроде: «То есть я могу трахнуть тебя на глазах у всего класса прямо во время урока?» - но он промолчал. Потянулся пальцами к пуговицам рубашки Тодороки и молча начал расстегивать их. Все было почти прекрасно, но одна вещь не давала Кацуки покоя. Он не мог не сказать:       — Послушай, половинчатый, послушай внимательно, два раза повторять я не намерен. Ты вроде как принял мое предложение: я причиняю тебе боль, и нам обоим хорошо от этого. Ты сказал, что хочешь. Надеюсь, ты не соврал, но если соврал… Блять! — Бакуго всегда плохо давались разговоры. — Ты должен мне доверять. Если не доверяешь, проваливай, дверь за твоей спиной.       — Я…       Бакуго предполагал, что Тодороки ответит, но ему нужно было убедиться. Он, как и тогда в раздевалке, прижал Шото к стене, но на этот раз не поцеловал. Обхватил рукой его шею и сжал пальцы. Крепко. Не настолько, чтобы причинить реальный вред, но достаточно, чтобы перекрыть доступ кислорода. Он ждал. Лицо Тодороки покраснело, в уголках глаз выступили слезы, но он бездействовал. Бакуго отпустил. Шото закашлялся, хватаясь за горло.       — Вот теперь верю, — сказал Кацуки. — И еще, если у тебя нет условий, это не значит, что их нет у меня. Мы не используем причуды. И… если что-то не так, ты говоришь. Понял?       — Понял.       Больше они не разговаривали.       Их первый раз. Все прошло совсем не так, как они могли себе это представлять. Тодороки ожидал, что Бакуго будет груб и ни за что не станет церемониться с ним. Даже думать о нем не будет, только о собственном комфорте. В действительности все было почти наоборот. Бакуго действовал предусмотрительно: много смазки, долгая подготовка, презерватив. Конечно, никаких поцелуев, кроме тех, где задействованы зубы, никаких слов поддержки. Только действия, но все равно подозрительно похожие на заботу.       Да, было больно. Тодороки ведь этого и хотел. Но больно совсем не так, как он ожидал. Не настолько. Отчасти даже жаль. Шото хотел, чтобы Бакуго был груб, он и был, но знал границы. Так на него не похоже, на человека, который очень часто выходил из себя. И все же Кацуки сдержал обещание на счет боли. За несколько мгновений до оргазма, он вновь сжал пальцы на шее Шото.       — Блять! — вырвалось у Тодороки.       Бакуго лишь усмехнулся и упал рядом на кровать, когда все закончилось. Между их телами было всего несколько сантиметров. Шото хотелось как бы случайно подвинуться ближе, соприкоснуться плечами, но он так и остался на месте.       — Если ты все еще считаешь, что тебе это надо, приходи завтра в одиннадцать, и постарайся, чтобы тебя никто не видел, — сказал Бакуго. — А сейчас выметайся из моей комнаты.       Тодороки так и сделал — ушел, пусть что-то у него внутри ужасно хотело остаться.       Но на следующий день, ровно в одиннадцать вечера, он постучал в дверь Бакуго. А потом он выполнил данное действие еще раз, и еще.       Это переросло в зависимость очень быстро.

***

      Обещанная боль. Бакуго дал ее Тодороки. Сполна. Сперва это был просто грубый секс, укусы, царапины ногтями. Потом удары ремнем по спине. Потом связывание рук над головой этим же ремнем. Кацуки знал, как причинить боль. Но он так же знал, где проходит невидимая черта, за которой начинается «нельзя». Он никогда ее не пересекал. Никогда не заходил слишком далеко, никогда не причинял Тодороки настоящий вред. Так странно. Так не похоже на тот образ неприступного человека, которому плевать на всех, кроме себя. Всего лишь образ, как оказалось.       Соглашаясь на предложение Бакуго, Шото ожидал другого. Ожидал, что тот сорвется, будет вымещать на нем свою агрессию. Будет вести себя так же, как в классе, только в постели. Будет оскорблять, унижать, говорить, какой Тодороки жалкий. В итоге Шото получил нечто совсем иное. Нет, это все еще была боль, но совсем не так, что он предполагал. А еще это была возможность потерять контроль. Наверное, в какой-то степени это была даже лучше боли. И еще, конечно, удовольствие от секса. Простая физиология, но ее никто не отменял.       Тодороки нравился секс с Бакуго. Не то чтобы у него было с чем сравнивать. Хотя, по сравнению с мастурбацией, это было хорошо. Очень хорошо. И дело даже не в ощущениях. Дело в одиночестве. Когда Бакуго прижимал его к кровати, впивался зубами в его шею, грубо хватал за волосы, одиночество уходило. Правда очень скоро возвращалось вновь, стоило Кацуки попросить его уйти.       Шото не хотел уходить. Он понимал — это глупо. И все же хотел чего-то большего, так до конца и не понимая чего.       Однажды, после того, как Бакуго попросил его уйти, сославшись на то, что уже поздно, Тодороки потянулся к его губам и поцеловал. Мягко, не так, как они целовались всегда. Это было самонадеянно и бессмысленно. Кацуки тут же подтвердил это.       — Что ты творишь, придурок? Ты же в курсе, что мы просто трахаемся? Если не понятно, то мы просто трахаемся, только секс. Договоренность, я причиняю тебе боль и на этом все, помнишь?       Шото ничего не ответил. Эта фраза — было больно, больнее любых ударов ремнем по обнаженной коже. Но больно быть не должно, поэтому Тодороки нашел в себе силы бросить короткое «извини» и уйти. Вернувшись в свою комнату, он взял лезвие и провел несколько раз по левой руке. Впервые за многие месяцы. Но вечером следующего дня, как всегда, был у двери комнаты Бакуго.       — Какого хрена, двумордый? — спросил Кацуки, увидев порезы.       Тодороки лишь пожал плечами, не зная, что сказать.       — Это из-за того… ну из-за вчерашнего, да? Ебаный пиздец!       — Нет, все нормально.       Бакуго молчал. Долго, намного дольше, чем казалось привычным для него. Какая-то его часть хотела, чтобы он подошел к стене и со всей силы заехал по ней кулаком, сдирая костяшки до мяса. Эта его часть злилась на него за то, что он такой придурок, за то, что боится собственных эмоций. Другая же часть диктовала толкнуть Тодороки на кровать и выебать, как последнюю шлюху. Бакуго не прислушался ни к одной из них. Хотя, скорее, он все же послушал первую.       — Помнишь тогда, в раздевалке, я сказал, что понимаю, почему тебе нравится это? — Кацуки пристально посмотрел на порезы. — Так вот мне тоже это нравится. Я хочу, чтобы ты это сделал. Возьми всю свою злость и, черт возьми, сделай это.       Не просьба. Что-то среднее между приказом и мольбой. Бакуго хотелось. Хотелось отдаться ему. Это максимум, что он смог себе признать.       И Тодороки согласился.       Он был осторожен. Он злился на те слова, но все равно был осторожен. Шото любил причинять боль, правда лишь себе. Он не хотел причинять ее человеку, с которым он мог быть собой. Человеку, который пусть и вел себя как полный придурок, помог ему. Протянул руку помощи. Хотя, скорее всего, даже не понял этого. Или понял, но всячески отрицал. Бакуго гордый, Бакуго эгоист, ему плевать на всех, кроме себя.       И все же сейчас они вместе.       И Тодороки не мог сделать ему больно. Если бы это была драка — да, без проблем. Но не сейчас, не когда Бакуго лежит под ним, рвано дышит и требует двигаться быстрее. Шото не станет. Он никогда не верил в принцип, что к людям следует относится так, как хочешь, чтобы они относились к тебе. Не верил, потому что это ни хрена не работает. Можно быть бесконечно добрым, а тебе все равно кинут нож в спину. Но сейчас он был осторожен с Бакуго. Потому что, пусть он этого никогда и не скажет, хотел, чтобы однажды тот был с ним таким. Тодороки любил боль. Но еще он любил нежность. Точнее, он относился к ним, как к двум сторонам одной медали. Медали, которая не давала упасть ему в пропасть.       А Бакуго даже понравилось. Было в этом что-то. В мягких поцелуях, в вопросах о том, все ли в порядке, в теплом взгляде. От этого чего-то он был готов растаять, но изо всех сил старался держать лицо. У него получалось, надо признать.       В тот раз, он не выгнал Шото из своей комнаты. Впервые. Даже позволил взять себя за руку, переплести их пальцы. Так они и уснули.       На следующий день Бакуго протянул Тодороки ремень и попросил сделать это с ним. Шото не отказал. Пусть он и не хотел причинять боль, понимал, как порой она бывает необходима.       Потом, когда все закончилось и они просто лежали рядом, Бакуго спросил:       — Почему?       — Что почему?       — Почему тебе нужна боль?       — А тебе?       — Я первый спросил.       Тодороки не спешил с ответом, но в конце концов он его дал:       — Из-за отца, наверное. Он считает меня своим лучшим творением и, когда я причиняю себе боль, я вроде как врежу не только себе, но и ему. Понимаю, это по-детски и очень тупо, но как есть. Еще потому, что когда мне больно физически, мне становится… нормально. Я чувствую себя лучше.       Шото мог бы еще много чего сказать. Потому, что боль помогает забыться. Потому, что когда больно можно не думать о том, что одиноко, что плохо. Потому, что это единственный доступный для него способ. Потому, что боль можно причинять самому себе. Но Тодороки не сказал этого, он лишь еще раз спросил, почему Кацуки ее любит.       — Не знаю, просто нравится. Это типа отклонение или что-то в этом роде и… я не знаю, — только и ответил он.       Бакуго много чего мог бы сказать. Ему нужна боль, потому что она подавляет эмоции. Эмоции, которых он боится и, с которыми он не всегда может справится. Потому, что порой он винит себя за то, как ведет себя по отношению к окружающим, за агрессию.       Боль нужна им обоим. Их обоих спасла бы нежность. Но причинять друг другу боль — не так страшно.       Быть может, Бакуго хотелось бы обнять Тодороки в тот момент, прижать к себе и больше никогда не отпускать. Но он попросил о боли. Потому что так проще. Им обоим. А потом они уснули, вновь держась за руки. Пока это максимум, на который они способны. Когда-нибудь у них, возможно, получится нечто большее.       И у них получилось. Странно, но именно Бакуго сделал первый шаг.       Это произошло тогда, когда Тодороки вернулся в общежитие после встречи с отцом.       — Выглядишь так, будто сейчас заплачешь, — сказал Кацуки.       Это должна была быть шутка, но это было не смешно.       — Так заставь меня, — тихо сказал Тодороки.       Он ожидал, что Бакуго сделает ему больно, он на это рассчитывал. Но произошло нечто совсем иное. Кацуки осторожно поцеловал его в губы, обхватив лицо руками. Так же осторожно снял одежду, осторожно толкнул на кровать. Целовал влажно, но не трогал кожу зубами. Сначала шея, потом линия позвоночника, ниже, еще ниже. Тодороки стонал в голос, когда язык Бакуго касался его там, когда его рука сжимала член. Это было так не похоже на все, что они делали до этого. Фактически, это был даже не секс. Но это было лучшее, что с Шото когда-либо случалось.       И он расплакался. Навзрыд. Как только Бакуго довел его до оргазма, он не смог сдержать слез от переизбытка эмоций.       — Иди сюда, — сказал Кацуки и крепко прижал Тодороки к себе.       Объятия длились долго. До тех пор, пока Шото не успокоился, но даже тогда Бакуго не спешил отпускать его.       — Мы не просто трахаемся, — прошептал он. — Помнишь, я сказал так, но мы не…       Он резко замолчал. Он допускал, что однажды фраза «мы не просто трахаемся» превратится в «я люблю тебя». Сейчас Кацуки боялся произнести ее, но искренне верил, что однажды страх уйдет. И он скажет. И Шото ответит ему взаимностью.       Бакуго поцеловал Тодороки, сперва мягко, а потом впился зубами в его нижнюю губу. Шото вскрикнул от неожиданности и отстранился. Его лицо не выражало недовольства, лишь растерянность. А потом он улыбнулся. Бакуго улыбнулся так же искренне и, усмехнувшись, сказал:       — Наше удовольствие — боль.       И, отчасти, это была правда. Их удовольствие — боль. Но их спасение — нежность.