Разбитые фонари

Нет, я не сталкерю его. Честно.  Так уж получилось, что мы живем на конечной, только он приходит откуда-то из новостроек, а я — со стороны старой школы.  В первый раз вижу его зимой. Он длинный и худой, в черных джинсах и дутом пуховике. Желтом. Желтом! На конечной темно, у нас вечно бьют фонари — а тут такое. И вот вроде обычное утро: холод, серость, сонная толпа. Мне к первой паре. Автобус не идет, уши заледенели до хруста, ноги промерзли в кедах. И вдруг — эта яркая красота, солнечный омлет на ножках. Ну разве можно не влюбиться?  Нас объединяет холод. Переступая с ноги на ногу, я вижу, как он, словно страус, прячет голову в высоком вороте — оттуда торчит хохолок темных волос. Над правой бровью смешная родинка. Руки так и чешутся нарисовать. Заглядевшись, чуть не пропускаю автобус. Запрыгиваю за ним, людской поток несет, разделяет нас, а потом неведомыми путями ставит рядом. Почти. Между нами крошечная бабуля, и я изо всех сил пялюсь не на него, а на ее большую кудрявую шапку. Кажется, это называется каракуль? Вдруг автобус вихляет, заносит — и резко швыряет в сторону. Бабуля с громким охом оседает на пол, мы с разных сторон едва успеваем поймать. Киваем на суетливые «спасибо» и на мгновение встречаемся взглядом — и это словно игла, впервые проткнувшая канву. Еще не стежок — и совсем не рисунок — но узелок уже есть. Где-то там, на внутренней стороне. Потом мы встречаемся чаще. Да, я уже знаю, что он на два курса старше и учится на мехмате. Да, порой я жду пару-другую, чтобы поехать вместе. Иногда на последних остановках автобус пустеет — и мы совсем одни. И тогда я достаю скетчбук. Руки, профиль, родинка над бровью. Желтый пуховик, а весной и кожаная куртка. А там — футболки со смешными надписями. В круглом вырезе видны ключицы. Со временем я совсем смелею, и рисую нас вместе. Никаких гадостей, просто рядом. Руки на плече. Улыбки. Робко — губы в губы. Иногда представляю, что было бы, если б он увидел. Это случилось бы вечером, когда мы едем домой и автобус пуст. Вот он улыбается, подходит, заглядывает через плечо.  — Что рисуешь? Мне страшно, но я решаюсь. Почему-то знаю, что он не осудит. И что сразу поймет. Все-все. И вот он смотрит рисунки, листает, а потом берет мою руку и ведет гулять на набережную, ночью там так звездно и лунно. Мы делимся банкой пива, разговорами и тишиной. Мне кажется, с ним хорошо молчать. Скажете, глупо? Не знаю, наверное, мечтам можно. Сегодня у нас юбилей. Вот уже год мы встречаемся. «Встречаемся». На нашем полотне так много стежков — взглядов, улыбок, приветственных кивков, и мне с каждым разом больше нравится общий рисунок. Сейчас вечер, темно и холодно, а он снова в желтом — мой личный источник солнца. Пустой автобус почти у конечной, но я не могу сдержаться — достаю скетчбук.  Шуршат шаги — это он подхватил рюкзак и идет. Только не к двери, а ко мне. Ко мне! — Что рисуешь? — Пшшш-тссс, — говорит автобус, открывая двери. Нужно встать, но я не в силах. В животе шныряют, щекотятся восторженные водомерки. Сердце стучит. Страшно делиться мечтами, но ведь с ним — можно? — Да я… вот… Он смотрит рисунки, листает, и я вижу, что он понимает. Все-все. — Ты педик, что ли? — скетчбук летит в грязь. — Еще раз сядешь со мной в автобус — нос сломаю, ясно? Я отворачиваюсь, смотрю в окно.  На конечной темно, у нас вечно бьют фонари.