Солнце над руинами

Закат таял над городом; солнце плавилось, опускаясь ниже и ниже, заливая всё вокруг нежно-розовыми и ярко-оранжевыми тонами. Так, словно весь день оно молча дарило людям свет и тепло, незамеченное или игнорируемое ими, и вот теперь — когда пришёл момент уходить — оно раскрылось во всей красе, словно крича о своём присутствии и собственной недооценённости. Гром стоял у окна, опершись руками о подоконник; у того самого окна, на котором ещё не так давно был составлен «портрет» Чумного Доктора. Майор смотрел на солнце, но перед глазами его были совсем другие картины… Он видел рыжего мальчишку, с которым никто не хочет дружить, угловатого и неуклюжего подростка, тратящего всё свободное время не на развлечения и пьянки, как его сверстники, а на учёбу; видел юношу и молодого человека — оба сами по себе никак не могли вписаться в общество и оттого сторонились его. Все эти люди, их лица, вызывали щемящее чувство тоски и отчуждения. Гром понимал, что он не виноват; просто так получилось, и у него с самого начала не сложились отношения с социумом. Но при этом он всегда — всегда! — хотел как лучше, хотел защитить слабых… «Не, вот ты сейчас серьёзно? — спросил Игорь себя же и усмехнулся, — жалеешь преступника? Убийцу? Серийного маньяка?! Да ну, брось… Нет, так нельзя…» Последняя фраза внутреннего диалога была двойственной; Гром сам не сразу понял, с какой стороны она прозвучала, а поняв… Игорь перевёл взгляд на одно из тёмных зданий, чтобы солнце не так слепило. Он что, переживает? «Было бы, за кого! — резко и твёрдо пронеслось в голове; но с другой стороны… Ответная, твёрдая, но совсем не резкая мысль встала непробиваемой стеной, — а что, не за кого? Разве он — не человек?..» Он представил себе молодого гения. «Богат, красив, умён, привлекателен… Чего ему не хватало?» Молодой гений, вопреки гениальному статусу, сидел на полу, облачённый в такие одеяния, которые никак не вязались ни с его гениальным умом ни с понятием о хорошей жизни. Его трясло; трясло так, что покачивалось каре рыжих волос. «Он зол, обижен или ему… плохо? Скорее всего, последнее…» Гром представил, явственно представил, как каждую ночь бедному гению снятся кошмары, как они вгрызаются в нежную, в некотором смысле даже детскую его душу и рвут и раздирают её… Не до зари, нет, не до рассвета, а до самого пробуждения… Игорю вдруг стало страшно, но не за себя, и даже не фантазия о жутких сновидениях напугала его; он представил, каково это — каждый день жить в кошмаре, попасть в ад на земле, в ад в себе самом… И тут жалость, с самого начала не дававшая Грому покоя, пролилась и захлестнула его небывалой волной. Майор, не склонный к сочувствию и проявлению подобных эмоций вообще, вдруг очень захотел их выразить. Речь шла не о безутешных рыданиях — едва ли Игорь был способен на такое — совсем нет; Грому хотелось пролить хотя бы пару капель из той чаши скорби, что наполняла сейчас его сердце. Но запрет на подобные «слабости» слишком тесным доспехом прилегал ко всему его существу и он не посмел… В какой-то миг ему страшно захотелось, чтобы хоть в эту ночь Разумовского не мучили игры его собственного разума, чтобы хоть одну ночь блаженный покой прервал разгорячённый поток его безумных мыслей, чтобы хоть одну ночь… Игорь отошёл от окна и плюхнулся в кресло; он больше не хотел смотреть на исходящее кровавыми лентами, словно издевающееся над ним, солнце. Он не обратил внимание на то, что солнца давно уже не было: на город опустилась ночь. *** В своих догадках Гром подошёл достаточно близко к тому, что испытал Разумовский почти каждую ночь. Почти каждую, потому что иногда вместо ночи был день, утро или вечер; ни в одном времени суток Сергей не мог укрыться от хаоса, порождённого собственным мозгом. Разве не давали ему таблеток или иных форм вещества, способного помочь ему? Давали, и тогда кошмары сокращались по времени в несколько раз, а им на смену приходило прекрасное забвение и мелькающие картинки, не напрягающие, но и не сильно расслабляющие его, содержания которых Разумовский ни разу не вспомнил по пробуждении, как ни пытался. Каждый день к нему приходили люди в белых халатах или костюмах, предлагали ему лекарства (как правило, в форме таблеток или капель) или, видя в его глазах полное отсутствие, сами молча делали уколы или ставили капельницы. За решётчатой дверью появлялся доктор и несколько времени разглядывал его, бурча себе под нос что-то про «очень интересный случай». Разумовскому и самому было интересно, когда это всё наконец-то закончится. Ему было почти неважно, что придёт на смену этим стенам и окружению врачей и медсестёр; главное, чтобы свободы было больше, и вот тогда он… Мечты часто переходили в кошмары (ровно в тот момент, когда он начинал просчитывать способы реализации своих фантазий и натыкался на слишком большое количество препятствий) и тогда он закрывал глаза, начинал считать секунды и торопить неумолимое время, чтобы всё это поскорее закончилось. В этот день, против обыкновения, Сергея не мучили кошмары — словно сама Вселенная смилостивилась над ним и решила дать ему передышку. Пустота начала обрастать красками, но, на удивление, совсем не раздражающими глаз и восприятие. Он видел перед собой дивные картины и чувствовал… умиротворение. В эту ночь Разумовский — что было так редко — испытывал абсолютный покой. Увиденную картину Сергей начал осознавать тогда, когда она никак не изменилась за прошедшие несколько минут. Это было море, точнее пляж. Волны, негромко шелестя, набегали на песок и сбегали обратно. Напротив него, Разумовского, заходило солнце — небольшая ярко-розовая сфера. Это было необычно, ведь солнце до этого представало в его снах огромным раскалённым добела шаром, надвигающимся на него, а тут оно просто освещало окружающее пространство ненавязчивым светом. Постояв какое-то время, Сергей с опаской присел на песок; с опаской, потому что его движения во снах не раз меняли виденную им картину, подчас переворачивая всё с ног на голову и превращая в очередной кошмар. Но на этот раз метаморфоз не произошло; солнце по-прежнему висело над горизонтом и освещало море, песок и его, Разумовского. Тревожных мыслей и чувств не было. «Так хорошо, — подумал гений, — не хватает только…» Не успел он сформулировать мысль до конца, как сзади его обняли за плечи. Сердце пропустило удар. Вдох-выдох. — Серёж, я всегда буду с тобой, — голос, такой успокаивающий и подтверждающий догадку Разумовского — он правильно подумал насчёт хозяина этих сильных рук. — Всё хорошо, — продолжал голос и Серёжа почувствовал, как сидевший сзади уткнулся лицом ему в шею. Не было страха и недоверия. Было только нескончаемое, безграничное тепло и… поддержка. «Есть последний способ убедиться, что это не кошмар и кошмаром не станет,» — подумал Сергей и резко развернулся лицом к человеку за ним. Доля секунды страха и… он встретил глаза своего доброго, верного друга. Это не кошмар. — Серёж, скоро… Скоро всё будет хорошо, — и его снова обняли. Разумовский улыбался; он чувствовал себя любимым и в эту ночь этого ему было достаточно для счастья. *** Сон закончился резко и Разумовский от неожиданности сел там, где лежал. Он зачем-то быстро осмотрелся по сторонам и сделал странный вывод: в палате не было санитара. Совсем. Ещё не до конца понимая, что происходит, Серёжа подполз к двери и прислушался. Там, за решётчатой дверью кипела жизнь, но в гуле разговоров гений уловил лишь один: какой-то незнакомый голос уверял его лечащего врача в том, что он, Сергей Разумовский, идёт на поправку. Другой голос, голос лечащего, без энтузиазма поддерживал разговор: было понятно, что он не хочет так просто расставаться с «интересным случаем». Этого было достаточно; Разумовский шустро отполз на обычно занимаемое им место и очень вовремя — не прошло и минуты, как зашёл санитар и сел на привычное место, наблюдая за своим пациентом. Серёже было всё равно — и на вновь пришедшего санитара и на продолжение разговора. Он твёрдо знал одно — скоро всё изменится: и суть разговора, подслушанная им только что, и сон, который он — один-единственный из всех — запомнил настолько, что смог бы пересказать в деталях, подтверждали появившееся с самого пробуждения непонятное чувство эйфории. — Скоро, — тихо прошептал Разумовский и безумно улыбнулся, осознавая собственную правоту.