души твоей стекла

разумовский не носит официальные костюмы, на презентациях прячется за широкими цветными стеклами очков и не смотрит редким собеседникам в глаза, да и старается говорить как можно меньше. он вообще предпочитает имитировать связь с окружающим миром через экран гаджета и кабинетные окна в пол. у него косой почерк и ровные штрихи, ему проще с клавиатурой, а ещё — чернографитным карандашом, который он берёт на мероприятия и выводит по памяти на первой попавшейся бумажке овал родного лица, вечную щетину, разворот плеч... он бездумно пишет на полях вкривь и вкось бесконечные «люблю» и «скучаю», хотя волков бродит где то за соседней стеной. при первой же возможности, юный миллионер быстро складывает бумаги в нагрудный карман, ближе к сердцу, неловко прощается с окружающими и просит марго зафиксировать и распланировать всё за него. летит по коридору до спасительного лифта, словно боится опоздать на последний рейс. таков его характер ровно до того момента, когда створки захлопываются после многолюдной встречи и он остаётся один на один со своим телохранителем. тогда наконец можно расслабиться, прижаться к груди лучшего-просто-друга, выдохнуть и благодарно обвить ладонями его плечи, что не выходили из головы… …а можно расстегнуть верхние пуговицы на своей белоснежной просторной рубашке, судорожно втянуть воздух, прикусив острыми резцами губы, сократить дистанцию в и без того узком лифте. серёже нравится, как вечно невозмутимый олег пристально смотрит на него, расхристанного и вымотанного, но хрипло и развязно смеющегося, оттягивает воротник черной водолазки, сжимает костяшки пальцев на металлических поручнях, холодящих ладони – лишь бы в очередной раз не сорваться с цепи, не вжать податливое тело разумовского в прозрачные стенки кабины, пока мимо летят этажи и глазеют люди, и так болтающие о них больше необходимого. парень же только придвигается ближе, ненавязчиво, будто бы от резкого подъема, толкается своим бедром о чужое, едва стягивает по плечу тонкую хлопковую ткань, демонстрируя бьющуюся под веснушчатой кожей жилку. ждать несколько минут до верхнего этажа башни, сотню шагов по коридору до запирающихся дверей — слишком долго, мучительно, просто скучно. волков привычно поддается на данную провокацию, вбивает сергея лопатками в стекло, аккуратно сжимая его шею во время резкого поцелуя одной рукой, лаская другой поясницу. разумовский протяжно стонет и выгибается, сам сплетает их языки. пока сердца бешено гоняют кровь, бьются почти в одном ритме — в венах серёжи накопленный адреналин плещется вместе с полыхающим бензином. он вечно бы плавился в этих руках и растекался по прозрачной стене, но лифт открывается и волков тянет его за собой, в их более надежную обитель, даже не разрывая глубокого поцелуя, обвивая широкими ладонями будто коконом. часы, проведенные в родных объятиях, словно вытаскивают серёжу – они лучше любой существующей в мире терапии. пока олег плетётся в душ, разумовский просто смотрит на город за панорамными окнами. их город. вспоминает, как они, ещё подростками, пробирались через пробитую в шиферном заборе дыру, на попутках добирались до центра и бродили там ночи напролет. серёжа рассказывал о памятниках и архитектуре, будто в голове его хранилась большая энциклопедия, но смотрел всё равно на олега — ведь именно он был главным искусством его жизни. был и остаётся. разумовскому совершенно плевать, кто и что говорит об их паре. главное, что говорят не с ним. а в случае чего... волков разорвёт глотку каждому, кто посмеет перейти выставленную серёжей грань.