Фурин

— Медитация есть неотъемлемая часть сбалансированной жизни, Рампо. Это не означает сидеть в неудобной позе на специальном коврике и попросту хранить молчание на протяжении часов. Это означает дисциплину духа, а также тела, — назидательным тоном говорил Юкичи, прикрыв глаза. Только сам он говорил одно, а делал другое. У мужчины отчего-то в нынешний день были с концентрацией странные трудности. Больше самурай ничего не говорил, стараясь полностью погрузиться в себя, будто входя в холодные воды источника. Чье тело закалено, тот не вздрогнет, проделывая такое раз за разом без стучащих зубов. Фукузава умел погружаться в поток хладнокровия даже на поле боя, не говоря уж об обычных днях, когда события минувшего, настоящего и грядущего оказывались где-то на периферии, никак не касаясь неподвижной фигуры мужчины во время медитации. Сегодня как-то не заладилось. Ветерок вился меж листьев и трав, напевал тихо и ладно вместе с небольшим фурином, покачивая его, касаясь затейливо и слегка, словно кошка лапкой. Из стороны в сторону покачивался язычок бумаги с тщательно подобранным хокку. Рядом охотилась в высокой траве кошка, избравшая этот старый дом своим жильем. Беспечный Эдогава, что умостился возле Юкичи, смотрел себе в голубое небо, провожая взглядом то птиц, летящих вдаль, то плывущие ленивые тучи, которые прикрывали солнце, погружая всё вокруг в тень. Иногда он пытался рассчитать траекторию полёта шустрых стрекоз — те прилетали редко и потому были на вес золота каждая. Если даже коты порой не успевали их отловить, то у брюнета шансов на это не было и подавно. Фукузава знал о его рассеянности, но не ругал — хотя бы ему самому выпадал шанс побыть в тишине и покое. В этом старом доме, что достался Юкичи по наследству, мужчина бывал редко, наведываясь только ради того, чтобы навести порядок и подкормить местных бродячих котов. Внутри царила тишина, свойственная нежилому дому, и её не нарушал даже Рампо, который выходил на веранду, где тихо одна за другой уминал хрустящие палочки поки. Во внутреннем дворике в силу вступала природа со своими песнями, растворяя это беззвучие. Шаловливый неугомонный ветерок раскидывал нежное цветение сливы во всех направлениях, балуясь. Это, казалось бы, ничем не мешало отрешиться от мира. Юкичи, к слову, после медитаций среди высокой травы нередко вынужден был вычесывать из серебряных прядей розоватые и белые лепестки, которые нанесло ранее. Рампо избавлялся от них куда более простым способом — встряхивал головой подобно собачонке, будто он совсем мальчишка. Фукузава считал это ребячество даже немного милым, но вслух не говорил. Послеобеденное время, подобранное для желанной медитации, было омрачено хмурым настроем неизвестного происхождения. Что-то смутно терзало, пока самурай наконец не сумел зацепиться за верную мысль. Никто кроме главы вражеской организации не занимал мысли сильнее, не давая покоя ни днём, ни ночью. Много лет назад ещё совсем молодой Фукузава считал Мори Огая недругом, с которым Нацумэ-сенсей свёл их и вынудил работать. Сероглазый убеждал себя, что так нужно, ведь в этом, наверняка, и заключался весь смысл очередного испытания на прочность — сенсей хотел взглянуть, как справится его ученик с работой в паре с тем, кто ему неприятен. Однако Фукузава по глупости забывал, что жизнь — не сплошная борьба. Что в ней есть место и смирению, и чему-то большему. И если однажды Фукузава таки примирился с фактом, что на его жизненном пути объявился негодяй во врачебном халате, то сейчас он едва ли был готов мириться с тем, что этот же человек закрался в мысли, не давая покоя даже наедине с собой. У брюнета было свойство присутствовать рядом в независимости от того, где он находился. Всегда захватывать чужие мысли, вытесняя всё остальное — Юкичи стал подумывать, что, вероятно, это его вина, а не Мори-доно, ведь он сам ответственен за свои помыслы. Это допущение сероглазый отмёл, махнув рукой. Всё же виноват Мори-доно, иначе и быть не может. Он вообще во многом виноват, раз уж на то пошло. И в том, что их свёл однажды Нацумэ-сенсей, а не смогла развести сама судьба. И ещё в том, что тот не ушел из его жизни даже после того, как они прекратили сотрудничать. Огай словно преследовал его годами, и желание Юкичи никогда больше не видеть прохвоста кончилось тем, что их организации оказались странным образом связаны, а сами они изредка выпивали вместе по кружке зеленого чая. Бывало, что на этой же самой веранде, где Фукузава с Рампо по вечерам смотрели на оранжевые и розовые закаты в бескрайнем небе. Огай был менее консервативен и больше вверялся воле случая, лишь вовремя успевая ухватиться за представившийся удобный шанс. Он тогда не противился такому телохранителю, как Фукузава. Напротив, он пришелся Мори по вкусу. Да настолько, что вот уже который год их общение не заканчивалось, приобретая все новые грани. От напарников до недругов, затем и до врагов рукой подать, а от ненависти до футона оказался один шаг. Благочестивый Юкичи всю жизнь полагал, что место единственной и любимой супруги займёт однажды такая же одинокая волчица, как он сам. Местечко на не слишком мягком футоне рядом занял ненавистный ему мужчина, чьи смольные пряди разметались во сне, обычно аккуратно собранные в маленький хвостик. Фукузава поднимался с рассветом каждый день. Первые рассветные лучи совсем не согревали, слабо пробиваясь через сёдзи и очерчивая расслабленное чужое тело рядом. Внезапно в тот миг сероглазый понял без всякого внутреннего сопротивления, что вовсе не испытывает неприязни к Огаю. Даже не проскользнуло и мысли о том, как бы вонзить ему в грудь катану и оставить истекать кровью. «Замышляете тихое убийство?» — обезоруживающе улыбнулся заспанный мужчина, чуть потягиваясь и поворачиваясь спиной к Юкичи, будто всё так, как и должно быть. Фукузава тогда замер, как кот перед прыжком, глядя на беззащитную бледную спину перед собой. Запечатленный на плече брюнета поцелуй оба запомнили надолго, ведь именно он ещё больше связал их прочными алыми нитями. Мори тоже глядел на кровавые закаты из своего кабинета. Удобно устраивался в кресле или просто стоял перед огромным панорамным окном, устало созерцая роскошь родной Йокогамы. Было что-то совершенно детское, по-юношески прелестное и романтическое в том, как из разных точек города два главы серьезных организаций смотрели на одно и то же солнце, на одни и те же яркие мазки по небу, и думали, в принципе, о том же. Вот и сейчас Фукузаве как-то тяжело было выбросить Огая из головы. Никак не удавалось очистить мысли. Душа не тяготела к извечному покою, ей хотелось мятежа — порыва незрелого и недостойного, зато вольного! Вступающая в права пора пробуждения дурманила голову всем без исключения. И чем сильнее были чьи-то выдержка и противостояние, тем слаще было их ломать. Даром, что Мори-доно рожден зимой, он чаще ведёт себя как все та же весна: заманивает сладкими речами, смотрит гранатовыми очами в саму душу, касается едва ощутимо длинными пальцами, только чтобы потом сбросить в пучину мрака, затащить к себе на дно. Фукузава не боялся опускаться вниз, равно как и Мори без всякого труда поднимался к нему наверх. Незапятнанная чистота одного была такой же условной, как и грязь вперемешку с кровью на руках второго. В памяти невольно всплыли несколько незапланированных прогулок по саду Санкэйэн, где они одним осенним днем молча любовались опадающими разноцветными листьями и долго стояли под плакучей ивой. Юкичи старался верить в то, что Мори бывает серьёзен по-настоящему, а не ради публики. Тот доказывал ему обратное своим задорным смехом, когда ему на макушку капнуло с лозы. Фукузава с самого детства мог скрыть горе и боль, растворяя их внутри и не позволяя пленить, но вот искренние улыбки держал при себе с видимым трудом, предпочитая отвернуться. Встречи их бывали редки, непродолжительны, загружены множеством формальностей и с нуждой прикрываться сотнями масок. Если Мори любил лицедействовать (Юкичи понимал, в кого пошел Дазай), то Фукузава предпочитал этим не заниматься ни при каких условиях. Ему по душе было скорее отрешиться от мирской суеты, снять с себя на время заботы и обязанности, чтобы тихо с утра лежать и слушать размеренное дыхание брюнета. Вдали от чужих глаз было хорошо. Оставалось лишь избегать ещё и взгляда гранатовых, чтобы окончательно расслабиться и без стеснения зарыться в темные пряди, вдыхая чужой запах. Мори не слишком уступал ему в комплекции, а оказался гибким и лёгким как кошка. Фукузава и сам был ловок, однако лишь как опытный воин. А Огай был другим: ловко изворачивался в объятьях, кусаясь и распаляя в любовнике тщательно сдерживаемую страсть, о наличии которой не ведал даже сам её хозяин до некоторых пор. Мори был умелым любовником, который, тем не менее, давно уже ни с кем не делил кровать. А если и случалось, то никто не был таким плавным и чутким, как директор детективного агентства, чья мужская сила гармонировала с явной нежностью. Он разбаловал и заласкал мафиози, отчего тот иногда готов был поверить в то, что у них роман. Седовласому туманили разум воспоминания о чужих касаниях, соблазнительном шепоте и тёплых объятьях. Тревожили ум картины того, как нелепо и смешно смотрелось на Мори кимоно Юкичи, и как они прогуливались по набережной в самое разное время суток. Даже однажды довелось встретиться в порту — Фукузава не курил, но плохо скрываемое удивление Мори точно стоило одной сигареты. Рампо, сидящий подле своего шефа, прекрасно знал, что тот сегодня не в духе и не в состоянии как обычно сконцентрироваться на пространстве. Это было парню даже на руку — можно было абсолютно незамеченным менять позу каждые несколько минут и тихо жевать мармеладных мишек, которыми были набиты карманы. Прыгающая в траве кошка тоже резвилась без тормозов, то и дело прыгая на руку Эдогавы и скрываясь вновь. Молодой человек лукаво усмехался на это, поглядывая на мужчину — тот чуть хмурился, неосознанно сжав в кулак край своего кимоно. Можно было лишь догадываться, о чем он так задумался… Стоило признать, что думать об Огае Фукузава себе запрещал. Это отвлекало его, сбивало с толку, вносило разлад. Начинало чесать и зудеть, хотелось увидеться. А они, взрослые и важные дяди, конечно же не могли просто так назначить друг другу место и время встречи, нет. Им нужно было дождаться, пока кто-нибудь сделает первый шаг сам. Такая тактика должна была вести к поражению, как полагал Мори, но она уже не первый год вела их к сближению, совместным ночам, утрам и порой даже вечерам. — Не отвлекай меня, Рампо, — хмуро отозвался Фукузава, когда ощутил касание к плечу. Стоило нажиму усилиться, как он тяжело вздохнул. — Если это кот, не трогай его. Сосредоточься на своем дыхании, вспомни технику, которой я учил тебя. Эдогава ухмыльнулся, засунув в рот сразу четырех мармеладных медведей. — Мяу, — раздалось где-то над Фукузавой и тот распахнул глаза, задрав голову. Сперва довелось сощуриться, ведь ясное голубое небо слепило. Неожиданно над ним возник тот самый Мори, о котором и была вся нынешняя медитация. У Юкичи почти не поворачивался язык назвать её неудавшейся. — Это вы, — небрежно кивнул Фукузава, стараясь вернуть себе контроль и лишиться уязвимости, ведь его застали врасплох. Кот в траве затих, принюхиваясь. Появился новый запах. Брюнет с лисьей улыбкой глядел на серебряного волка перед собой, едва не разминая его плечо, позволяя себе касаться его вот так даже при посторонних. В серых глазах Юкичи плескалось всё, что тот так хотел скрыть, а затем внезапно отобразились пролетающие по небу птицы и Огай не смог не отметить про себя глубину такого момента. — А вы бы, разумеется, хотели, чтобы кот, — поддразнил брюнет, убирая наконец руку и оглядываясь так, будто он тут впервые. Будто не они как-то сидели вдвоем на веранде и пили сакэ, и будто не они пытались прополоть бурьян здесь, забросив это дело. Фукузава привычно промолчал, не сочтя нужным отвечать. Мори с молодых лет прекрасно справлялся с тишиной, не позволяя ей надолго воцариться между ними ни в переговорах, ни в разговорах, ни даже в постели. — Сегодня в парке Ямасита праздник цветения, Фукузава-доно, — мужчина проводил взглядом поспешно убравшегося восвояси Рампо, который ещё и прихватил с собой кота. — Не хотите сходить? «Ты будешь есть сколько захочешь своего корма, а я — сладкого» — пробормотал Эдогава на ухо пушистой тушке, чья охота была наглым образом прервана, а в итоге всё равно увенчалась успехом — сейчас станут кормить на халяву. Любые пререкания и отговорки самурая Огай предвидел ещё когда не спеша шел сюда, отогнав прочь охрану. Постоянное присутствие безыменных громил даже удручало, утратив первоначальную прелесть. Ведь однажды их место занимал сам Фукузава и берег Мори как зеницу ока. Конечно, за деньги и всё такое, однако Огай предпочитал такие мелочи не вспоминать. — Бросьте, вы не пожалеете, — увещевал мужчина, переходя на тяжелую артиллерию. — Сидите здесь как истукан, а лучше бы прошлись, подышали воздухом. Удон с курицей и окономияки тоже бы не стали лишними, знаете… Юкичи сощурился, поднимаясь и собирая с сырой земли коврики, на которых почти добрую половину дня они с Рампо провели впустую. — И отядзукэ с мандзю, — закончил за Огая Фукузава, нанося ответный удар и собираясь уйти в дом. — И отядзукэ с мандзю, — с усмешкой повторил брюнет, прислушавшись к едва уловимому приятному звуку колокольчика. — Я видел, вы повесили тот фурин. Понравился мой подарок? Фукузава промолчал, остановившись перед порогом на миг. Признаваться честно, что он впервые в жизни видел фурин с котом и был поражен, не хотелось. Равно как и говорить, что такой внезапный сюрприз без каких-нибудь сопутствующих пакостей был приятен. — Жалко было выбрасывать. — Заключил Юкичи, не желая дольше предаваться сомнениям, чтобы не вызвать лишних подозрений. Однако все эти игры были ни к чему — чутье Мори было чутким и проницательным, поразительно близким к звериному. Может, потому-то он и занял то самое место рядом, ведь порочная пантера куда лучше одинокой волчицы? — «Как же это, друзья? Человек глядит на вишни в цвету, А на поясе длинный меч!» Даже войдя в дом Юкичи слышал, как Огай с выражением цитирует хокку, написанный на листе фурина. Внезапно пронзила мысль, а не сам ли он сочинил эти три строчки. Тогда мафиози мог бы похвастаться талантом не только актёра, но и поэта. Фукузава тряхнул головой, стремясь поскорее убрать всё и собраться, чтобы не заставлять Мори ждать и чтобы избавиться от навязчивых мыслей о нем — пусть довольствуется тем, что захапал часть реальной жизни. И пусть не стремится захватить еще и мысли. Они тут не в романтическом моногатари. Мори же заложил руки за спину, изображая прилежного мальчика и поглубже вдохнул свежесть маленького заросшего сада. В углу виднеется пруд, где явно место золотым карпам. Босс Портовой Мафии думает, что вскоре они появятся там тем же путём, каким попал сюда ранее фурин.