Тойя его ненавидит

      Тойя его ненавидит.       Тойя - нии-сан, он старше Шото на десять лет. У него рыжие волосы с несколькими седыми прядями, синие глаза и огненная причуда. В смысле, очень сильная огненная причуда. Шото однажды видел, как под ладонями старшего братика плавился металл. Падающие на землю густые капли впечатлили его до глубины души.       Но это все неважно. Шото пять, а Тойе - пятнадцать. Шото только через год пойдет в школу, а Тойя уже в старшей. Шото донашивает одежду за Нацуо, любит смотреть мультики про героев, ложится спать в девять вечера, а Тойя набил несколько татуировок, сделал пирсинг в губе и собирается покрасить волосы. Бабуля отводит Шото в садик, и забирает оттуда, а Тойя ходит в школу один, демонстративно накидывая пиджак школьной формы поверх синей футболки с какой-то не самой приличной надписью. Шото ни на шаг не отходит от мамочки, которую обожает, а Тойя видится с мамой лишь утром на кухне, где здоровается с ней кивком головы.       Шото боится папу. Тойя его ненавидит.       Когда папа и брат находятся в одной комнате, даже воздух тяжелеет. Мама сразу прижимает к себе Шото, будто ему угрожает опасность. Отец смотрит разъяренно и презрительно, но презрения во взгляде Тойи намного больше. Они демонстративно игнорируют друг друга, пока Тойя не начинает нарочно говорить громче, садиться так, чтобы было видно татуировки, пренебрежительно отзываться о героях. Брат делает все, чтобы спровоцировать отца, и как только тот реагирует, начинается…       Скандал.       Фуюми сразу забирает Шото, и уводит его в комнату. Оставляет одного, просит поиграть немного и закрывает сёдзе. Но Шото не слепой - у сестрицы дрожат губы, глаза на мокром месте. Через минут десять она приводит маму. У мамы трясутся тонкие руки, заплаканное бледное лицо. Шото обнимает ее, мама сжимает его крепко, делая больно, но Шото большой мальчик, так что потерпит. Сквозь бумажные стены слышно, как кричат отец и Тойя, как звенит голос Нацуо, пытающегося вмешаться, как вскрикивает Фуюми, видимо, не давая брату и отцу ударить друг друга. Шото хотел бы помочь сестрице и братцу, но он только крепче обнимает маму, утешая ее, и думает, что в пылу ссоры взрослые могут зашибить его, даже не заметив. От этих скандалов Шото горько и больно. Если бы не плачущая мамочка, он бы сам разревелся... но нет, он мужчина, он должен защитить мамочку.       После ссор в доме так тихо. Фуюми поит маму терпко пахнущими каплями и закрывает в ее спальне. Даже во сне у мамы вздрагивают полупрозрачные веки.       Фуюми утирает слезы, отводит Шото на кухню, кормит его ужином, готовит ему какао, потом моет его в ванной и укладывает спать. Нацуо ходит по коридорам - на его раскрасневшемся лице обида и возмущение. Иногда заглядывает к ним с Фуюми, сжимает и разжимает кулаки, но ничего не говорит, и, посидев с братом и сестрой, уходит. Фуюми тринадцать, а Нацуо девять. Шото видит, что они думают и чувствуют что-то сложное, но, правда, не понимает. Да и никто не стремится объяснить.       После скандалов Тойя дома не ночует. Приходит утром, пахнущий сигаретами и алкоголем. Шото старается не попадаться ему на глаза, когда видит нии-сана в таком состоянии. Впрочем, у Тойи много нянек – бабушка, всплескивая руками, идет встречать его, Фуюми, вздыхая, поднимает брошенную на пол куртку, Нацуо шумно выговаривает то, что накипело за вечер. Мама кивает, приветствуя, и Тойя кивает ей в ответ.       Папу Шото боится до боли в животе. Папа очень злой и страшный, заставляет тренироваться, закрывает в зале и не разрешает играть с Фуюми и Нацуо. Он строгий и сердитый, забирает Шото у мамочки каждый день и отводит в спортивный зал, где нужно делать упражнения, создавать огонь и лед, а потом пытаться атаковать им папу или защититься от его атаки. Если у Шото что-то не получается, папа бьет его. Шото начинает плакать, а папа – громко ругаться и кричать. И надо подниматься, чтобы папа мог ударить еще раз.       После тренировок Шото тошнит от слез, кружится голова, болят синяки и ушибы, болят ожоги. Папа называет Шото слабаком за то, что он всегда плачет.       Мамочка пыталась защитить Шото, но заканчивалось все это плохо. Папа становился страшным, хуже чудовищ из книг, он кричал и размахивал руками, и после их ссор мамочка могла плакать целый вечер. Шото, чувствуя себя виноватым, обнимал ее, и твердил, что не хочет тренироваться и быть таким как отец. Обещал, что никогда не обидит маму, обещал, что вырастет и спасет ее. Мамина теплая ладонь гладила его по голове, но прикосновения не дарили чувства защищенности. Шото казался себе крошечным и беспомощным перед огромной, жуткой угрозой.       Со временем мама сдалась и перестала спорить с отцом. Когда тот приходил забрать Шото на тренировку, мама молча отворачивалась, чтобы не видеть, как пятилетнего малыша утаскивают прочь.       Папа не разрешал дружить с Фуюми и Нацуо. Несколько раз называл их «бесполезными» и «не такими, какие нужно». Шото понимал, что такие, как нужно – это он и Тойя. Однако Тойя тоже почему-то не подошел.       Наверное, поэтому Тойя и ненавидел Шото.       Он выглядел как хулиган, и вел себя так же. Он не обижал Фуюми и Нацу, доставалось только Шото – тычки, щипки, подзатыльники, пока никто не видит, и все по-настоящему, больно. Шото пробовал пожаловаться маме, однако Тойя после первого же замечания подловил младшего брата в пустом коридоре, затянул за угол и побил уже намного больнее. А потом отшвырнул скулящего от боли ребенка на пол и процедил сквозь зубы:       - Расскажешь кому-нибудь, уродец – я от тебя живого места не оставлю.       Шото урок запомнил, и больше не пытался попросить помощи – все равно мамочка решила, что новые синяки появились из-за очередной тренировки. Да и если подумать, Тойя и сам не стремился к общению. Если они были не одни в комнате, Тойя просто делал вид, что Шото не существует. В обычное время они виделись редко, и только в тех случаях, когда им вдруг случилось остаться наедине, Тойя начинал задираться.       Иногда Шото казалось, что если он останется с нии-саном дома один на один, тот его попросту убьет.       - Почему ты меня ненавидишь?       Тойя, только что отшвырнувший младшего брата со своего пути так, что тот влетел в стену, обернулся. Его красивое, бледное лицо исказилось от злости. Шото непроизвольно шарахнулся назад, когда брат навис над ним, сгребая за шкирку, как котенка.       - Послушай, мерзкая сопливая тряпка, - прошипел Тойя, встряхивая младшего брата, которому воротник футболки впился в шею, - хватит считать себя центром вселенной. Не только я - все в этом доме ненавидят, усек? Расскажу почему, так уж и быть. Наш драгоценный папаша слишком много хочет. Он возомнил себя богом, решил, что сможет создать идеального героя, раз сам не смог им стать. Для этого он пытался вывести ребенка с идеальной причудой! И она досталась тебе, хотя должна была быть моей! Из-за тебя отец отказался от меня и Фуюми с Нацу, и возненавидел нашу маму! Из-за твоего нытья и слез!Утри сопли! – он с яростью провел жесткой ладонью по мокрому лицу Шото, - ты все ноешь: «мамочка, мамочка». Это ты заставляешь ее страдать!       Шото расплакался, и Тойя, зашипев, приложил его плечом об стену.       - Успокойся, я сказал, - прорычал он, отпуская брата, - заткнись, а то спалю тебе твою тупую башку!       Икая, Шото начал торопливо тереть лицо, невольно царапая себе щеки ногтями, но слезы лились и лились, от боли и обиды. Тойя цыкнул и встал с корточек.       - Конечно, ты родился, что уже поделаешь, - процедил он, - но наше отличие в том, что меня и остальных они родили потому, что хотели детей, а тебя – по прихоти отца. Если бы я решал, я бы отдал тебя в приют или какому-нибудь иностранцу бы продал, – встретив испуганный взгляд, он ухмыльнулся, - а если бы твоя причуда была у меня, ты бы вообще не родился, потому что в тебе не было бы надобности. Так что захлопни пасть, и не попадайся мне на глаза больше вместе со своей сопливой рожей. И не смей называть меня братом. Ты мне никто.       Шото сжался в комочек на полу, мелко дрожа. Тойя сунул руки в карманы джинсов.       - Кончай реветь, я сказал, - вполголоса протянул он, - вали отсюда, и будь благодарен за то, что я тебя до сих пор не угрохал!       Пнув младшего брата напоследок, он ушел. Кое-как добравшись до своей комнаты, Шото проплакал полночи, прежде, чем смог уснуть. Но все сказанное Тойей он запомнил, и с тех пор старался не показываться на глаза никому из семьи, кроме мамы.       После разговора с братом Шото перестал сопротивляться тренировкам. Многое, чего он не понимал, теперь стало очевидным. Папе просто нужно, чтобы Шото слушался и делал то, что он говорит. Братику и сестрице Шото противен, хорошо хоть, не обижают. С Тойей все понятно.       Оставалась еще мама, которая, кажется, только и любила Шото. Поэтому он перестал убегать. Больше не мог позволить отцу вымещать на маме свою злость, больше не хотел, чтобы она страдала, защищая его.       «Меня родили для того, чтобы папа смог создать идеального героя».       «Если бы я не родился, все были бы счастливы».       «Мне нужно больше стараться, иначе меня будут ненавидеть еще больше».       «Я плохой».       «Это все из-за меня».       Хотя дома и не было хорошо, Шото не мог ненавидеть братьев и сестру. Даже Тойю на самом деле не ненавидел, и если бы тот захотел помириться, простил бы его. Наверное, Шото даже отца смог простить бы, потому что, несмотря на все, он был его папа, и Шото любил его.       А потом отец ударил мамочку и мир Шото перевернулся.       Отец. Ударил. Своей огромной рукой. Обожаемую, нежную, добрую, ласковую мамочку. Мамочка никогда не ругается, читает вслух сказки, смотрит вместе с Шото его любимые передачи про Всемогущего, и водит Шото гулять. Она рисовала для него лебедей и собачек, включала красивую музыку, под которую они вместе танцевали. Мамочка всегда угощала его вкусностями, варила какао, и тайком от отца лечила Шото редкие ожоги горьковато пахнущими мазями. У мамочки такая красивая улыбка! И обнимала она всегда очень бережно и крепко.       А он посмел ударить ее! Только за то, что Шото не смог подняться на ноги сразу после его удара, и она попыталась вмешаться.       С этого момента любовь Шото к отцу начала угасать, но исчезла она окончательно после совсем другого удара.       Маминого.       Это случилось самым обыкновенным вечером – Шото проснулся на диване в гостиной под бормотание телевизора. Они с мамочкой смотрели передачу про Всемогущего, потом начались новости, Шото закрыл глаза на пару минут, и, наверное, уснул. Но проснулся он один - мамочки нигде не было. На кухне горел свет, и Шото, еще сонный, пошел на приглушенный звук маминого голоса. Зевая, он потянул в сторону сёдзе, когда услышал свое имя. Мама говорила по телефону, стоя спиной к двери. Она говорила что-то про своих детей и про левую сторону Шото…       Уродливая?...       Мамин голос сорвался на хрип, Шото стало страшно. Он отпустил панель и неуверенно позвал:       - Мам?...       Засвистел чайник. Кто-то зашел в гостиную, Шото дернулся посмотреть, повернулся к маме левой стороной. Он успел заметить мамин взгляд. Очень... странный. Такие глаза иногда были у Тойи, когда он орал на отца, готовясь вот-вот броситься на него.       А потом был удар, жуткая боль мелкими каплями, и Шото упал на пол, крича срывающимся голосом. Что-то пробиралось ему под кожу, прожигало ее насквозь, как пламя его причуды, которое он пока что не умел контролировать. Только, причуду можно было остановить в любой момент, а это пламя и эту боль было не погасить. Шото, как сквозь вату в ушах, услышал звон упавшего чайника, мамин вскрик. Половицы под его щекой задрожали - кто-то забежал на кухню.       - Ты что натворила?!       Раздался пронзительный визг, Шото снова закричал. Чьи-то сильные руки схватили его за плечи, разворачивая наверх. Каждое движение делало еще хуже, Шото забарахтался, пытаясь вырваться и снова свернуться в комок, но его не отпустили, шлепком по ладоням убрали их от лица, зачесали волосы назад, выдирая из горящей болью раны, и Шото едва смог приоткрыть слезящийся, опухший правый глаз. Он увидел рыжие пряди, размазанный свет кухонной лампы и блестящий пирсинг в нижней губе.       Внезапно Шото отчетливо разглядел хмурящегося Тойю, рассматривающего его лицо. Рефлекторный страх перед братом заставил задрожать и машинально попытаться закрыться, за что Шото опять получил по рукам. Он вскрикнул, когда горячие слезы начали течь по ране, раздражая ее.       Мама что-то сказала, и Тойя вдруг шарахнулся назад, притягивая Шото к себе.       - Не подходи к нему. Нет. Я не позволю. Уйди. У него не лицо, а кровавая каша. Стой, где стоишь.       - Лед... - с трудом смог разобрать Шото мамин голос, - я могу создать лед...       - Лед спалит ему то, что осталось от лица. Не подходи, я сказал, - приказал Тойя. А потом Шото подняли вверх, он беспомощно повис на руках у брата, - а ты не реви. Малой. Слышишь меня? - Шото с трудом посмотрел на его лицо. Тойя пронес его мимо гостиной, где все еще работал телевизор, по полутемному коридору, - не реви. В слезах соль, соль может разъесть рану.       Хлопнула входная дверь, Шото услышал голос отца и машинально вздрогнул. Он не понимал, куда Тойя уносит его, почему-то решил, что брат сейчас выкинет его на улицу, и попытался вырваться из чужих рук.       - Эй, хватит дергаться. Мелкий придурок, я что тебе сказал! Тц, - проворчал Тойя, - ты тяжелый, угомонись. Сейчас отнесу тебя в комнату и позвоню доктору Мурасаме. Помнишь, он приходил лечить Фуюми? Вот, он придет и вылечит тебя.       Отец стал кричать, но слов за стенами было не разобрать. К его голосу присоединился мамин и голос Фуюми. Тойя прижал Шото к себе, окуная его в тепло своего тела. Это почему-то успокоило, даже боль вроде как немного отступила. Шото услышал, как брат ногой открыл сёдзе и занес его в комнату.       - Раны – фигня, малой. У меня очень много шрамов. Я постоянно обжигаюсь о свою причуду. Поэтому я не могу быть героем. А ты можешь. Я, когда был в твоем возрасте, так хотел тренироваться... отца достал. Хотел прыгнуть выше своей головы. Стать круче Всемогущего. Но моя причуда постоянно меня сжигает. А у тебя всего один шрам будет, и тот не от причуды. Так что, не реви. Уяснил, что я говорю?       Шото хотел кивнуть, но в голове взрывались фейерверки. Тойя уложил его на что-то мягкое, придерживая голову за затылок, и Шото провалился в свою боль, как в черную бездну.       Тойя его ненавидит.       Шото проснулся с такой мыслью. Сначала ничего не болело - и было так хорошо. Но потом вернулась боль, вернулись вспоминания и страх, и Шото почувствовал, что слезы текут по щекам. Он хотел вытереть лицо, чтобы Тойя не заметил, что он плачет, но даже не смог поднять руки. Тело было как ватное.       Его лицо с левой стороны покрывала толстая марлевая повязка. В комнате был приглушен свет. За тонкой стенкой говорили двое.       - Это ты виноват. Доволен?       - Как ты смеешь...       - Как я смею?! Ты маму довел до того, что она Шото кипятком окатила! Ты вообще, что ли, ебанулся, сраный старикан?! Она, блять, сына кипятком ошпарила из-за того, что он на тебя похож, ты совсем не соображаешь, что творишь? Я в шоке, как она еще в меня этим чайником не швырнула!       - Рей психически нестабильна. Я замечал это, но...       - Серьезно, блять? И ты позволил Шото быть рядом с ней?       - Она его мать!       - У нее не все дома!       - Твоего мнения точно никто не спрашивал!       - Ну да. Чье мнение ты вообще спрашиваешь. Вряд ли мамино, когда делал с ней детей для удовлетворения своих желаний. Или моего, когда вдалбливал мне в башку с детства, что смысл моей жизни - это быть героем.       - Тойя...       - Заткнись! Ты отказался от меня, как от ненужного хлама, когда появился Шото! Ты, блять, променял меня на него! Ты Фуюми с Нацу за людей не считаешь! Может, ты спросил у них, в кайф ли им шарахаться от каждой твоей тени?! И, блять, я не слепой, я вижу, что мелкому не нравится то, что ты с ним делаешь, но я и подумать не мог, что ты маму до такого доведешь! А у Шото ты хоть что-то спросил?! Зачем все это, нахер понадобилось его рожать?! Чтобы мама, блять, слетела с катушек из-за его капризов и твоих выебонов?! Чтобы она покалечила его?! А если бы она не справилась с причудой?! Мы бы все замерзли тут нахер! Ты это понимаешь?!       - Немедленно захлопни свой рот, сопляк. Однажды ты доиграешься, Тойя. Хочешь знать, кто мое самое большое разочарование? Ты. И дело не только в причуде. Что уставился? Я еще возьмусь за тебя, и всю эту дурь – татуировки, твое поведение – из тебя выбью, так что, своей очереди ты дождешься.       - Да, в этом ты мастер - пиздить собственных детей. И жену.       Шото слабо вздрогнул от звука удара.       - Пиздец. Молодец, батя, нечего сказать. Въебать сыну, который в несколько раз меньше тебя - это верх крутости. Следующий этап - звание Героя Номер Один.       - Молчать. С сегодняшнего дня ты наказан. Разрешено выходить только в школу. Пока Рей в больнице, будешь ухаживать за Шото вместе с бабушкой. Никакого телефона и никаких компаний. С братом и сестрой общаться запрещаю, если увижу, пострадают и ты, и они. Вздумаешь свалить - ты мне больше не сын. Доступно объяснил?       - Больше тебе не сын? И мечтать не смею.       Шото с трудом повернул голову. Сёдзе скрипнули, в комнату вошел Тойя - с красной щекой, злыми глазами, в черной футболке, мешком висящей на тощем теле. Они встретились взглядами, потом Тойя вздохнул, и присел рядом с лежащим братом.       Тойя ненавидит его.       Только теперь в этом не было смысла. Впервые в жизни Шото было все равно, и даже не страшно. Он смотрел, как брат чешет взлохмаченный затылок. По худому запястью скатывались к локтю браслеты из деревянных бусинок. Все существо тянулось к нему.       - Тойя... - сипло позвал Шото, и брат повернулся, - а...       Он хотел спросить, где мамочка, но вдруг понял, что не выдержит того, что услышит. Подавился словами, смог только быстро дышать. Брат смотрел своими ярко-синими глазами, отцовскими, но совсем другими. Отец безжалостен и отвратителен. А Тойя...       - Что, малой? - спросил он, и вдруг его жестокие и злые пальцы потрепали светлую челку с правой стороны Шото, - пить хочешь?       Шото крупно вздрогнул, но когда вместо боли получил ласку, перестал дрожать. Он не ждал и не надеялся, он думал, что сейчас его начнут бить и ругать, был готов к этому, ведь Тойя… Тойя…       Ладонь брата в волосах была теплой и тяжелой. Первый раз в жизни его прикосновения не делали больно. Тойя выглядел уставшим, раздраженным и несчастным, но смотрел не так, как раньше. В животе Шото словно лопнула какая-то струна, слезы хлынули наружу, и пришлось приложить много сил, чтобы не разреветься. Потому что слезы всегда делают только хуже.       - Тебе надо выпить лекарство, оно снимет боль, - сказал Тойя, и, потянувшись, взял со столика бутылку с сиропом, - потом поесть. Эй, - он тронул плотно сжатые губы Шото пластиковой ложкой, - пей давай.       Шото зажмурился и залпом проглотил сладкое лекарство, закашлялся, когда оно потекло по пересохшему горлу, но Тойя тут же дал ему запить воды, и помог лечь обратно. Отдышавшись, Шото кое-как сел, елозя плечами по подушке, и торопливо стал вытирать слезы со здоровой половины лица.       - Я не плачу, - сказал он брату дрожащим голосом, - я просто подавился. Я не плачу. Я не плачу, Тойя.       Брат кивнул, закрывая бутылочку.       - Молодец, - ответил он, облизывая ложечку из-под сиропа, - плачут только слабаки. Особенно из-за ран или из-за таких людей, как наш отец. А ты разве слабак, Шо-тян?       Шото замотал головой. Инстинктивно он вцепился в футболку брата, и тот сжал его кулачок в своей ладони. Не оттолкнул, не ударил, просто держал его за руку. Снова защипало в горле. От приторной сладости сиропа начало мутить.       - Я не плачу, - бормотал Шото как заведенный, - я не плачу, Тойя. Я не плачу. Только не уходи. Я не плачу. Я не буду плакать.       Тойя рассматривал его некоторое время – глядя в синие глаза, Шото изо всех сил старался не моргнуть, потом ущипнул Шото за здоровую щеку (не больно), и, отцепив его руку от себя, сказал:       - Двигайся, жиртрест.       Футон был маловат для двоих, поэтому Тойя частично лежал на полу. Но не уходил – Шото, засыпая, украдкой сжал в кулаке рукав его футболки. Он заснул, глядя, как брат лежит на спине и смотрит в потолок.       На следующий день Шото ходил за братом хвостом, стараясь не отставать ни на шаг. Тойя не прогонял, однако не обращал на младшего никакого внимания. Все, чего от него добился Шото – это поджаренного хлеба с джемом на завтрак и помощи при попытке переодеть футболку. Вечером, чтобы осмотреть Шото и сменить ему повязку, к ним пришел доктор Мурасаме. После осмотра он сказал Фуюми, бабуле и Тойе, которые были вместе с ним в комнате:       - Шото-тяна надо подержать, потому что снимать старую повязку может быть больно. Я не хочу, чтобы он дернулся и навредил себе.       У Фуюми и бабули может не хватить сил, подумал Шото, и подбежал к Тойе, хватая его за пояс джинсов. Брат не оттолкнул, сел на стул и затянул Шото к себе на колени. Крепко сжал его руки, и, укладывая свой подбородок Шото на макушку, прошептал:       - Дернешься, башку подпалю.       Шото не испугался, кивнул и нахмурил брови.       Наверное, если бы Тойи не было рядом, он бы разревелся. Но если слезы означали потерять единственного близкого человека в этом доме, Шото не проронит и слезинки – так он решил. Сжавшись в комочек на чужих коленях, он только всхлипывал, когда было особенно больно. Слезы все-таки выступили, но когда Шото робко посмотрел на брата, вытирая их ладонью, Тойя снисходительно ухмыльнулся уголком рта и потрепал младшего по голове.       - Я не плачу…       - Я понял. Так бывает, когда очень больно. Это тело, а не ты сам. Такие слезы не считаются.       - Молодец! – похвалил и доктор Мурасаме, но Шото было все равно.       - Моя рана – это ерунда! - сказал он, болтая ногами, - у братика Тойи намного больше ран было, и он даже не плакал! А еще у него куча шрамов!       Бабуля и Фуюми озадаченно переглянулись, Тойя закашлялся, а доктор недоуменно поправил очки. Шото не больно дали подзатыльник и приказали:       - Малой, своими ранами хвастайся, а не чужими!       Рана Шото постепенно заживала, со временем даже приоткрылся левый глаз, которому очень повезло – он не пострадал, только веко было обожжено. Каждый осмотр Шото сидел на коленках у брата, Тойя был костлявым и совсем не таким, как мамочка, но это было не важно. Было чувство, что кроме Тойи, у него теперь нет больше союзников, поэтому Шото просто старался никуда не уходить от него. Стоило ему остаться одному, как от страха и боли становилось тяжело дышать. Мамочка не возвращалась, без мамочки было так пусто и горько. Шото не мог спать один, первое время ночевал под дверью у Тойи, за что очень крепко получил, однако потом Тойя все-таки пожалел его, и дал одну из своих футболок. Засыпать, утыкаясь носом в одежду брата, оказалось чуточку проще.       После случившегося Шото сам перестал общаться с Фуюми и Нацу. Совпадение или нет, но страх перед отцом тоже прошел. Теперь, при взгляде на старика, Шото чувствовал только сильную, пылающую словно пламя, ненависть. Он даже сам пришел в отцовский кабинет, чтобы расспросить о маме.       Маму сдали в лечебницу. Выбросили, как увядший цветок.       Выходит, если Шото не оправдает ожидания отца, тот так же поступит и с ним? После их разговора Шото долго ходил, словно во сне.       Значит, вот как все устроено? Значит, все только ради того, чтобы Шото овладел проклятой отцовской причудой? Причудой, которая оставила ожоги на теле его брата? Причудой, которую Шото унаследовал вместе с внешностью отца, что испугала маму?       Вот как… все беды от отца. Его огонь - это и есть ненависть, и что ж, Шото ее заслужил. Теперь ему придется очень сильно постараться, чтобы мамочка и Тойя однажды смогли его простить. Ему придется стать самым лучшим, приложить как можно больше усилий, и конечно, он больше ни за что не воспользуется отцовской причудой. Никаких идеальных героев. Всемогущий добрый и смелый, Шото никогда не будет ему противостоять. Шото станет лучшим по-другому – помогая и спасая людей. И делать это будет только при помощи маминого дара.       Наверное, в то же время он и перестал себя жалеть.       После того, как Шото сняли повязки, Тойя ушел из дома. Сказал, что бросает школу, с него хватит этого дерьма. В тот день отец был на дежурстве, так что о том, что Тойя уходит, знал только Шото. Брат, буквально сутки назад покрасивший волосы в черный, собирал вещи, и параллельно рассуждал вслух:       - Устроюсь в тату-салон. У меня хорошо получается рисовать, буду бить татухи якудза. А может, они возьмут меня к себе? Ха-ха, или я стану злодеем! Плевать, лишь бы свалить отсюда, Шо-тян. Лишь бы не видеть этого дома больше никогда.       Шото, стоящий у сёдзе, молчал. По привычке сдерживал слезы, морщился, из-за этого кожа шрама, бугристая и странная, ощущалась неприятно. Тойя закрыл рюкзак, взъерошил себе волосы, посмотрел на Шото. Выражение его лица смягчилось.       Подойдя к Шото, он сел на колени.       Тойя был похож на маму. У него были такие же мягкие волосы, такой же разрез глаз и те же утонченные черты лица.       - Мама бы не облила тебя кипятком, - сказал Шото, желая коснуться щеки брата, - ты не похож на него.       Тойя моргнул, а потом слабо улыбнулся. Он был без пирсинга. Черный цвет волос делал его лицо бледным.       Шото разглядывал его густые ресницы, крошечную родинку на веке. Внутри что-то ломалось от мысли, что вот-вот его оставит еще один родной человек.       - Тойя, ты нас ненавидишь, поэтому уходишь да? - грустно спросил Шото. Опустил глаза, рассматривая свои ладони, покрытые мозолями и мелкими ожогами. Услышал, как брат подался вперед, звеня цепочкой на ремне, и вздрогнул, когда его обняли, прижимая к теплой, худощавой груди.       Тойя молчал. Шото слышал, как бьется его сердце. Терся щекой о твердое плечо, пахнущее сигаретами.       Брат отстранился слишком быстро. Пристально посмотрел в лицо, словно ища что-то.       - Я никогда не буду использовать папину причуду, - шепотом пообещал Шото. Лицо Тойи дрогнуло, губы чуть скривились. Но глаза посветлели, и он, справившись с собой, ухмыльнулся и опустил взлохмаченную голову. Шумно выдохнул.       - Вот оно как, - проговорил он, - с чего такие смелые слова, Шо-тян?       Шото чувствовал, как дрожат пальцы брата. Его самого начало потряхивать.       - Я не хочу однажды стать таким, как папа, - прошептал он, качая головой, - я не хочу поранить или обидеть свою семью. Я хочу быть добрым героем, как Всемогущий. Я не буду превосходить его, я стану самым лучшим только с маминой причудой. И я буду спасать людей от таких, как наш папа.       Он едва не заплакал, но сдержался, а брат продолжал на него смотреть, и его лицо становилось каким-то странным, губы чуть дрожали. Шото захотелось его обнять, но Тойя резко поднялся на ноги.       - Дело твое, Шото, - сказал он ровным тоном, надевая куртку, - я все равно не буду иметь к этой семье никакого отношения.       - Если я не буду пользоваться огнем, ты не будешь меня ненавидеть?! - выпалил Шото. Брат застегнул молнию, забросил рюкзак на плечо и сунул руки в карманы.       - Мне пора идти, малой. Встань лицом к стене, и считай до ста, - приказал он. Шото, дрожа, развернулся, утыкаясь в стенку лбом.       - Один, - начал он, - два...       На тридцать он услышал хлопок двери.       На пятидесяти двух его голос дрогнул.       На восьмидесяти шести Фуюми начала звать Тойю.       На девяноста одном по щекам потекли слезы.       Но Шото не заплакал. На цифре сто, когда он отошел от стены, его лицо было совсем сухим. А Фуюми, тем временем, безуспешно пыталась дозвониться до Тойи.       ***       «Быть одержимым ублюдком?       Превращаться в нашего отца?       Столько слов не сказано.       Столько дел не сделано.       Я больше не могу тут быть.       Я не хочу.       Я сломаюсь, если останусь здесь.       Убью себя. Убью Шото.       Я не хочу никого убивать. Я не хочу больше делать больно себе и остальным.       Моя гордость не позволит мне смириться. Так что, я просто пойду отсюда.       Надеюсь, не увидимся.       Не рад был познакомиться.       Ваш Тойя».       ***       Что ты чувствуешь, когда тебя бросают? Одиночество. Тоску. Боль.       Шото теперь молча поднимался после каждого удара. Вытирал лицо – пот, кровь, рефлекторные слезы. Снова вставал в стойку. Отец поначалу недоверчиво хмыкал, потом стал хмыкать одобрительно. Он все еще кричал, но теперь от звука его голоса даже не дрожали плечи. Что-то вяло вздрагивало внутри, но какая разница?       Фуюми встревожено наблюдала за его лицом, но у Шото оно не менялось. Он ел то, что ему давали, свободное время проводил в своей комнате. Он старательно учился, старательно тренировался. К счастью, у него было очень плотное расписание, в рамках которого держаться было очень легко. Еще легче было игнорировать сестру и брата.       Когда бабушка умерла, и отец отменил тренировки, Шото даже ощутил некую растерянность. В черном душном костюме, он стоял около ее гроба, и думал - придет Тойя или не придет? Мысли были спокойными и равнодушными, как штиль в море. Вряд ли бы Шото что-то ощутил, увидь он брата.       Но Тойя не пришел. Фуюми не смогла до него дозвониться, а отец, насколько Шото знал, даже не пытался. Мрачный Нацуо поджимал губы. Нацуо возненавидел Тойю за то, что он бросил их. Это было так понятно и легко - когда в их семье кто-то кого-то ненавидел. Фуюми только чаще стала плакать, отец называл это женскими глупостями. Девочкам дозволено плакать, значит? Дозволено быть слабаками?       Внутри Шото вяло копошилась зависть.       Везучие.       «Шото! Учись с перспективой того, что будешь поступать в ЮЭЙ!», - громогласно твердил отец.       «Уже поступать в ЮЭЙ», - думал Шото, глядя в окно, пока Старатель распинался о прелестях учебы в этой академии, – «сколько лет прошло? Тойя ушел, когда мне было шесть. Выходит, уже...»       Семь лет прошло.       «Шото!».       «Да, отец».       Равнодушие, ошибочно принятое за смирение. За покорность. В душе, где-то еще на самой глубине, тлеет ненависть, но зачем она теперь нужна? Все мужчины Тодороки умеют ненавидеть, а все женщины Тодороки от этого страдают. Быть может, ненависти уже немножечко хватит? Разве они, все взрослые, от этого не устали?       Шото чувствовал, что растет таким же. Это пока ненависть маленькая. Рано или поздно... огонь отца уничтожит его, как уничтожил Тойю и маму.       Оттого ему все равно. Отец всегда получает то, что хочет. Твой идеальный герой, Энджи, почти готов. Красивый, как куколка, оловянный солдатик. Бери, крути, как хочешь, играй, пользуйся. Твое желание сбывается.       Оно же стоило того, да?       Последний год средней школы, завтра - вступительные экзамены в ЮЭЙ. Шото идет по рекомендации, конечно, раз есть привилегии, почему бы ими не воспользоваться. После стандартной тренировки его ждала стандартная поучительная речь. «Рекомендации - это большая ответственность, Шото! Помни, кого ты представляешь! Помни свою фамилию и свою цель!».       Привычное, безэмоциональное: «да, отец».       Цель?       А какая она - цель?       В кабинете отца у Шото есть любимая вещь - это окно. Оно выходит в сад, весной в стекло стучат цветущие ветки деревьев. Очень красиво. Над ветвями видно синее небо.       Шото смотрит на это небо. Поставить бы кед на подоконник, ухватиться руками за раму, и вышагнуть наружу. Не разбиться чтобы, а просто - на свободу. Хотя бы на минутку не чувствовать над собой этого давления.       Хотя, наверное, Шото, если освободится, то попросту умрет, как глубоководная рыба на поверхности. Разница давлений, и на свободе его «пуф!» - разорвет на части. Слишком долго он был на глубине.       С другой стороны, этот миг свободы должен того стоить. Спросить бы, но дома не у кого.       «Шото!»       «Я слушаю, отец».       Старатель, вздохнув, тоже посмотрел в окно.       «Я надеюсь, ты понимаешь, кто ты», - весомо и тяжело сказал он, - «ты – Тодороки. И я надеюсь, что на вступительных экзаменах ты оставишь свою детскую обиду. Я хочу, чтобы ты воспользовался огнем. Считай, что это мой приказ тебе, как наставника. На сегодня ты свободен».       Насколько просто взять и уйти? Оставить дома телефон, покрасить волосы в черный цвет, чтобы слиться с толпой, и никогда не проявлять причуду? Но долгожданный наследник - не бесполезный ребенок. Старатель костьми ляжет, но найдет беглеца. Шото не Тойя, на него слишком много поставлено.       Фуюми зашла вечером перед вступительными - пожелать удачи. Хотела, наверное, поговорить, потому что после пожелания робко осталась в дверях, и позвала по имени:       - Шото.       - М.       Сестра прижала руку к груди и опустила глаза.       - Я хочу сказать тебе, что... я поддерживаю тебя. Я на твоей стороне. Но, и на стороне отца тоже.       Они встретились взглядами, и Фуюми улыбнулась так, как будто ей было очень больно.       - Потому что мы все - одна семья.       Сколько правд на свете, да? Правда героя, стремящегося к вершине, сильного, амбициозного мужчины. Правда женщины, на чьих глазах желания мужа уничтожили все, что они создавали. Правда старшего ребенка - некогда любимого, а потом брошенного во имя другого сына, более удобного, более желанного. Правда дочери, оставленной с тяжким грузом - заменять мать двоим младшим братьям, и быть помощью отцу. Правда сына, обиженного на деспотичного и равнодушного к нему отца. Каждый из них имеет право на свои чувства. Они все имеют право на исполнение своих желаний.       Кто им помешает.       - Фуюми, уйди, пожалуйста, - шепотом попросил Шото. Громче не мог - голосовые связки звенели, как слишком туго натянутые струны. Он услышал, как сестра выдохнула:       - Шо-тян.       - Уйди. Исчезни.       Он был груб, ужасно груб, но выдержать все это больше не мог - не железный, в конце концов. Фуюми выбежала из комнаты, всхлипывая, Шото захлопнул сёдзе, выключил в комнате свет, и, упав лицом на футон, зажмурился так, что заболели глаза. Он больше не вывозил, его не хватало на все это. Образ жизни по часам стал привычкой, тренировки стали частью жизни, манера поведения - полнейшее равнодушие - стала его характером уже, наверное. И он не ребенок, давно все понимает. Но есть вещи, которые просто не вывезти. Нельзя требовать такое от людей. Нельзя. У всего есть предел.       - Шото! - закричал Нацуо из коридора, - что ты Фуюми сказал? Почему она плачет?!       - Нацу, не надо! - зашептала Фуюми всхлипывающим голосом. И в самом деле, плачет.       Шото сжался в комок. Ну и пусть. Он не откроет. Он не может.       С него хватит.       - Шото!       - Нацу, ну, правда! Я не знаю, что папа ему сказал, может, он его расстроил!       - И что, это повод тебе хамить, я не могу понять?! Ты к нему относишься лучше всех! Ты заботишься о нем, и это его благодарность, что ли?! Или, раз в любимчиках отца...       - Нацу!       - Что, «Нацу»?! Я не оправдываю старика! Но надо понимать, с кем говоришь! Шото, открывай!       - Пойдем. Я не обиделась, он подросток, он много учится, он на нервах, у него завтра экзамен! Да и я сама хороша, не надо было заводить эту тему! Нацу. Ну, пожалуйста, пойдем. Он не отвечает, может, в комнате нет никого.       - Тц. Ну, я потом с ним поговорю.       Они ушли, и к счастью, к счастью, потому что Шото не вывозил, не выдерживал. Он не плакал с самого детства, и, заплачь он, стало бы легче. Но слезы не появились.       Жалеют себя только слабаки. А Шото – сильный, упрямый, он настоящий Тодороки. И он останется верен своему слову, что бы ни случилось. Проклятой отцовской силой Шото не воспользуется ни за что и никогда. Табу, сила – проклятие, рождающее только ненависть. Хватит с него уже ненависти.       И пусть старик от ора потом хоть весь изойдется.       С такими мыслями Шото засыпал. А самого экзамена в итоге даже не запомнил - прошел его, как и собирался, с легкостью. Перед Фуюми потом, конечно, извинился, получил подзатыльник от Нацуо, вовсе не больно. Оказался в списках поступивших - отец был доволен, похвалил, но назвал упрямцем– мол, Шото, давай уже, пользуйся и огнем тоже. Давил на то, что поступление - только самое начало. Надо заиметь блестящие результаты во время учебы. Все - и учителя, и студенты, должны осознать, кто перед ними. Сын самого Тодороки! Самого Старателя!       Будущий Герой Номер Один!       «Шото!»       «Да, отец».       «Впереди спортивный фестиваль ЮЭЙ. Я хочу поговорить с тобой по поводу твоего бесполезного упрямства».       А? Уже?       ***       Прошло девять лет с тех пор, как ушел Тойя.       У Мидории такие добрые глаза, но Шото не верит в доброту. Точнее, в то, что она может быть сильной. Доброта не справится с ненавистью, злостью и агрессией. Доброта нежная и мягкая, ее надо защищать, но Шото она никогда не приносила пользу, делала только хуже.       Девять лет он не видел Тойю, не думал о брате, почему перед таким важным мероприятием, как спортивный фестиваль, вдруг вспомнил о нем? Брат бросил его, и всех их, ушел, не стал пытаться спасти семью. Не выдержал. И, ни разу не дал о себе знать, за все это время.       На спортивный фестиваль, главное событие года, явились почти все про-герои – посмотреть на новичков, подобрать кадры. Приперся даже отец - так сверкает, аж с площадки видно. Шото душит злость и раздражение. Это не спортивный азарт - это из него лезут давно сдерживаемые чувства. Желание насолить отцу на глазах у всех прямо переливает через край. Фестиваль – это идеальный шанс, чтобы доказать– отец, твоя проклятая сила мне нахрен не упала, можешь подавиться ею.       Ты уничтожил мою семью, ты сделал их мерзкими, озлобленными эгоистами, ты превратил их жизнь в кошмар. Ты мою жизнь превратил в ад. Я твое величайшее творение? А теперь смотри, как я рушу все твои планы. Я сдерживаю свое обещание, которое дал в глупой надежде, что единственный человек, в нашей семье, признавший свои ошибки, не уйдет. Я пообещал, что никогда не буду таким как ты! Мама, Тойя… наконец-то я буду достоин их прощения.       Ты прав, я упрямый. Но ты даже не догадываешься, насколько.       Так что, забери свой дар обратно.       Я одержу победу, не воспользовавшись огнем.       Мидория чуть не плачет. Его глаза полны сострадания, несмотря на то, что ему самому очень больно. Шото жаль его, но он не может справиться с эмоциями. Голова гудит.       «Ты не понимаешь, Мидория. Ты же ничего не знаешь обо мне. Зачем ты так... говоришь?».       Пламя бежит по пальцам, и лед испаряется с кожи, и двигаться легче. Ощущение старое, полузабытое, пугающее. Мидория проиграет с такими ранами, однозначно. Хочется сделать все, чтобы он, наконец, замолчал. Перестал так смотреть и заткнулся.       - Ты хочешь стать героем, используя только половину силы?!       Снова это. Снова. Чужие желания. Чужие требования. Новый груз. Ты должен. Посмотри на других. Другие...       Ты.       - Замолчи! Мне не нужен его чертов огонь! - закричал Шото. К злости и ненависти добавилось бессилие. Захотелось сбежать. Черт, правда, хватит. Покрасить волосы –интересно, сколько будет стоить краска? Забрать одежду из дома, и бежать, бежать прочь отсюда.       Мидория дернулся, его лицо побледнело.       - Это твоя сила! – заорал он, ломая в Шото оставшиеся блоки, как ударом, выбивая ему мозги этой простой правдой. Тодороки едва заметил огонь, вспыхнувший на ладони. Огонь сжигал в Шото последнее отчаяние, последние мысли, последнюю добродетель. Плевать. Надо заставить его замолчать. Надо заставить перестать так говорить.       И так смотреть.       Шото ударил, не жалея, не думая, в жуткой слепой ярости. Впервые он не хотел ничего доказывать. Только убежать.       Его огонь разнес каменные блоки, те рассыпались в мелкую крошку. Бессознательного Мидорию унесли с площадки, Шото смотался сам, даже не дождавшись оглашения результатов. Уже понятно, против кого он будет сражаться дальше.       Кацуки Бакуго.       Боже.       Отец обязательно захочет увидеться перед финалом, ведь сегодня день его триумфа – наконец-то наследник принял его силу! Шото бежал прочь. В его голове царил сумбур, психика блокировала сама себя, не давая ему поехать крышей от осознания того, что он натворил. Более простая мысль – спрятаться, не дать себя найти, к счастью, пока занимала весь его разум.       Казалось, отцовские шаги звучат отовсюду, и Шото, помчавшийся было в раздевалку, резко сменил направление. Куда идет, он не знал, но ему нужно было укромное, тихое место, где отец точно не сможет его найти…       - Тодороки! Тодороки-сан!       Он дернулся, услышав свою фамилию, но на второй раз понял, что голос женский и обернулся. Яойорозу Момо машинально прижала руку к груди. Ее лицо раскраснелось от быстрого бега. Увидев, в каком состоянии Шото, она не стала подходить близко.       - Что? - хрипло спросил он.       - Вас... ищут, - сказала Яойорозу, встревожено глядя на одноклассника. Шото дернул уголком губ.       - Отец? - спросил он, и сам поразился, как холодно и ровно звучит его голос.       - Нет, какой-то мужчина... - проговорила Момо, и что-то в груди Шото начало стучать быстро и гулко.       Он бежал, не чувствуя под собой дороги.       «... у него были черные волосы и проколотая нижняя губа...»       В легких саднило, будто бежал на морозе.       «... татуировки, и одет он в черное...»       Все тело болит.       «... он стоит около третьего входа на стадион. Я сказала, что поищу вас, и он ответил, что подождет. Вы же... знаете, о ком я?»       Ноги заплетались от усталости, а в животе все сжималось от страха и предвкушения.       «Знаю».       В горле застряли слезы. Душили, черт.       Шото выскочил на улицу, солнечный свет ослепил слезящиеся глаза.       Он влетел в кого-то теплого, плотного, сильного, пахнущего сигаретами и дымом. Чужие руки сжали его, как маленького ребенка, бережно и крепко. Шото уперся носом в плечо под кожаным плащом.       - Ой-ой, Шо-тян, не носись так, лобик расшибешь, - издевательским тоном пропели над ухом, - а тебе еще один бой.       Шото вцепился в чужой плащ, эмоции взяли вверх, перехлестнули через макушку и выплеснулись наружу. Он словно провалился в море, резко, на самую-самую глубину, вода сомкнулась над ним, дышать стало нечем...       До чего хорошо.       - Тойя, - просипел Шото, едва дыша забитым носом, - Той... я...       Брат обнял, очень крепко, не давая вдохнуть полной грудью. Как в детстве, оказался рядом тогда, когда был нужен больше всего. Дал опереться на себя, переждать, пережить что-то жуткое, душащее горло. Шото понадобилось несколько минут, прежде чем он смог восстановиться дыхание и начать внятно говорить.       - Тойя, отец… отец сюда пришел, - зашептал он в покрытую татуировками белую шею, - мой огонь… я использовал… ттыыы видел?... ты… а он ищет меня, если он увидит тебя, он тебя убьет, он же…       Брат тепло хихикнул ему на ухо, и Шото замолчал.       - Ох, малой. Не за того волнуешься. Чего мне этот старый хрен сделает? Не помню, чтобы я все еще оставался его сыном, а к гражданскому он вряд ли начнет приставать. Если мы встретимся, не думаю, что он вообще меня узнает. Давай-ка лучше поговорим о тебе, - сильные руки отстранили Шото и тот, щурясь, первый раз за девять лет посмотрел на брата.       Его лицо неуловимо изменилось. От подростковой миловидности не осталось и следа, черты лица стали более мужественными. Тойя одновременно взял что-то и от мамы, и от отца, сочетая их внешность в себе так, чтобы не быть похожим ни на кого конкретно. Он повзрослел, в синих глазах появилась легкая безуминка, но что-то осталось от Тойи-подростка – насмешливо поднятая бровь, ехидный взгляд. Такой родной и такой чужой одновременно.       Шото заморгал, когда шершавые ладони начали вытирать ему лицо. К этой руке отчаянно захотелось прижаться. В их семье ласка была настолько редкой, что всегда заставала врасплох.       - Поговорим? - сипло переспросил Шото, вытирая глаза кулаком, - о чем? Ты видел, что я натворил вообще? Я использовал огонь!       Брат фыркнул, пожимая плечами.       - И в чем проблема? Паришься из-за одноклассника? Пацан сам себя так поранил, ты, по сравнению с его причудой, нанес ему минимальный ущерб.       Шото стало физически больно от такого непонимания. За столько лет Тойя забыл, что творил старик? Разве то, что сделал Шото, не превращает его в омерзительное подобие отца?       Как Тойя, пострадавший больше всех, может этого не видеть?       - Нет, я не об этом… Мидория будет в порядке… - обреченно прошептал Шото, - я не сдержал обещание. Использовал причуду отца. Я не хотел, я не собирался даже… но Мидория вывел меня из себя, и я не смог сдержаться… я нарушил свое слово. Я стал таким же, как он.       Тойя нахмурился и звонко хлопнул себя по лбу.       - Ой, блять… вот это да. Как же вовремя я свалил из этой семейки… эй, так, стой, - проговорил он, заметив выражение лица младшего брата, - малой. Все, тише. Прекращай потоп.       Дождавшись, пока Шото перестанет вытирать покрасневшие глаза, он спрятал руки в карманы и запрокинул голову, глядя в синее небо. Шото вдруг понял, что они с братом одного роста, и это почему-то смутило.       - Эээх. Знаешь, я так старался оборвать с вами все связи – сменил имя, придумал себе легенду, изменил привычки. Думал, что наконец-то освободился. Но как тут будешь свободен от тебя, - Шото встретил его взгляд, и Тойя грустно ухмыльнулся.       - Свободен от меня?       - Ответственность, братишка. Ты младший, тебе не понять. То еще дерьмо, но от него никуда не убежишь. Я был трудным подростком. Жизнь тогда казалась мне кошмаром. Меня никто не любил, не понимал, все внимание уделялось только тебе. Ты был такой противный, мелкий говнюк, укравший у меня маму, папу и мечту. И вдруг, - он щелкнул пальцами, - пуф! И я начинаю понимать, что во всем происходящем никогда не было твоей вины.       Шото замер от виноватых интонаций в чужом голосе. Тойя смотрел на него, наклонив набок голову. Улыбался лукаво, насмешливо, и вдруг дотронулся – огладил пальцами щеку, потрогал шрам, поддел вверх кончик носа.       Сколько нежности.       - Я был в ужасе. Чем я лучше нашего старика? Как я смею за тебя решать… когда за меня все решили? Я становился тем, кого ненавидел больше всего на свете. Я понял, в кого начинаю превращаться. Во что уже превратилась наша семья. И честно – в таком пиздеце я бы не выжил. Рано или поздно случилась бы еще одна трагедия.       - Ты ушел, чтобы не навредить?       Тойя пошевелил плечами. Достал из кармана сигареты, закурил.       - В том числе. Меня тошнило от нашей семейки, и я понимал, куда меня это все ведет. Нет, думаю, раз героем мне не быть, то и плясать под отцовскую дудку не стану. Думал о том, чтобы забрать тебя с собой. Честно думал. Когда перестал тебя гонять от себя, понял, что ты… прикольный. Нацуо чуток туповатый, как наш папаша, а ты умный, хоть и замороженный. Доверчивый, послушный. И ты нуждался во мне. А я нуждался хоть в ком-то, кому буду нужен. Хотя, все равно не проканало бы. Старик бы носом землю взрыл от Японии до Америки и обратно, но вернул бы тебя.       Тойя говорил, курил, щурил глаза. Шото невыносимо хотелось его обнять, но он боялся спугнуть момент.       - Я забыл о вас за эти годы. Но про фестиваль пиздят на каждом шагу, а я всегда был слишком любопытным. Ну, думал, схожу, пожру вкусненького, с людьми пообщаюсь. Может, и тебя одним глазком увижу, в рамках фестиваля, естественно. Пожрал. Глянул. Ух, сука, бля, - он выдохнул сероватый дым и потушил сигарету. Запрокинув голову, несколько минут смотрел в небо, - пиздец. Ладно. В общем, я решил немного нарушить свои правила. В рамках исключительно хуевой ситуации.       Они посмотрели друг на друга. Шото было сложно, чертовски, будто горло было обожжено, слова – вялые и неуклюжие – подбирались с трудом, но Тойя ждал.       - Мидория. Это Мидория. Я… я сорвался, когда он сказал, что эта сила, огонь - моя.       Почти физически больно было говорить такое. Святотатство.       Тойя вздернул бровь, явно не понимая, где здесь трагедия.       - А разве он не прав?       Шото словно ударили по голове. Оглушенный, он неверяще посмотрел на брата, чувствуя, что земля уходит из-под ног.       - Прав?... – осипло выдохнул, покачнулся, - как он может быть прав? О чем… ты говоришь?       - О чем? - повторил Тойя, и, поймав его за плечо, встряхнул, - эй, возвращайся ко мне. Я сказал, что этот пацан был абсолютно прав.       - Но… но…       - Эй, малой, тише, выдыхай… вот так, молодец. В этом проблема или есть еще что-то?       - Я не… я не использую причуду отца, - быстро и беспомощно моргая, сказал Шото. Брат начал двоиться, - я поклялся, ради тебя и мамы, что никогда не использую причуду, чтобы не стать таким, как он. А старик все больше давит на меня. Он же растит из меня своего преемника, ты забыл, что ли? Он решил, что… ему все дозволено. А я не могу уже… не вывожу… но не сдамся. Думал. А сегодня все-таки воспользовался его причудой и теперь… не знаю, что делать. Я вас предал. Я всех предал. Я хуже, чем он. Я хуже всех.       В повисшей тишине зазвучал тихий скулеж. Шото не удавалось сдерживать свой голос, какое счастье, что они были одни. Он закрыл руками лицо, но почувствовав тепло, машинально поднял голову. На ладони брата горело синее пламя, распространяя свой жар.       - Смотри, малой, еще одна огненная причуда, - сказал Тойя, поигрывая огнем, словно игрушкой, - чья она? Отца или моя?       - Твоя, - икнул Шото, отводя глаза. Он сразу понял, к чему клонит брат, - но…       - Гавно. Ни один человек на этом гребанном свете не использует причуду своих родителей. Он использует только свою собственную причуду. Не хочу тебя шокировать, но ты не принадлежишь отцу, понял? Даже если ты что-то унаследовал – оно было и остается только твоим. Так что, этот Митория прав.       - Но…       - И раз это все твое, ты распоряжаешься этим, так? Своим телом, своей причудой, своей жизнью. У тебя такой крутой пример, братец, - Тойя погасив огонь, эффектно указал на себя, - человека, взявшего свою жизнь в свои руки. Да, легко не будет. Но тебя поддерживает как минимум на одного человека больше, чем меня.       Он подмигнул. Шото тряхнул головой, постепенно начиная брать себя в руки. Ему становилось легче дышать.       Слова Тойи звучали как что-то пугающее, новое и непривычное.       - Можешь мне врезать, - пробормотал Шото, - но я не могу больше. Я хочу… сбежать. Как ты.       - Если еще раз так скажешь, врежу, - негромко ответил брат, - а сейчас послушай-ка сюда. Я разорвал связь с этой семьей очень давно и не собираюсь ничего возвращать. Я здесь только потому, что однажды почувствовал себя твоим братом, и этот долбанный долг не дает мне спокойно спать. Шото, запомни раз и навсегда - ты не отвечаешь за нашу семью. Ни за меня, ни за маму, ни за отца. Я был малолетним отморозком, и вправить мозги мне смог только мамин поступок.       Шото задрожал, когда в голосе брата зазвучала вина.       - Ты лежал в луже кипятка. Тебе было всего пять, и как бы я не бесился, ты не заслуживал того, чтобы получить раскаленным чайником по лицу от собственной матери. Я был испуган и зол. Что же случилось? Как до этого дошло? И ведь они свалили ответственность за все это на тебя. Все наши грехи свалились на тебя, а ты выстоял и выдержал. И это дохуя нелегко. Я не справился, малой. А мне полагается, я ведь самый старший из вас. Никто из нашего проклятого семейства не смог, но ты, у тебя какого-то хуя получалось все это время. Выстоять, выдержать, не рехнуться. С этого момента – все. Я отпускаю тебя, братец.       Он сгреб Шото за плечи и прижал к себе. Сильно, почти больно, так нужно, так правильно. Тодороки вцепился в него, почти плача от того, что его начало отпускать.       - Да, это все – твоя сила, - говорил Тойя с улыбкой, укачивая его, - да, быть героем – это только твой выбор. Быть лучшим или худшим – решать только тебе. А делать назло отцу – нахера? Он состоялся как герой, ему уже насрать. Он не стоит того, чтобы ломать себе жизнь. Если получается добиться того, чего ты хочешь – добивайся, а если чувствуешь, что не получается – опусти руки и дай себе передохнуть. Но запомни – у матери и у меня есть дорогой человек, которого бы не хотелось потерять.       Шото отодвинулся, недоверчиво глядя ему в глаза, за что получил щелбан. Посмеиваясь, Тойя отпустил его и отошел.       - На этом сеанс психотерапии закончен. Был рад повидаться, Шо-тян…       - Тойя, подожди. Так ты больше меня не ненавидишь?... – прошептал Шото прыгающим, ломким голосом. Лицо брата чуть дрогнуло. Шото неосознанно потянулся к нему, но тут услышал, как его имя объявляют комментаторы. Их бой следующий. Он и...       Кацуки Бакуго.       Человек, против которого нужно использовать максимум сил.       Тойя кивнул на вход в спортзал.       - Отвернись и считай до десяти, - весело сказал он.       ***       Бой был коротким. Бакуго - очень злым.       Хотя, он скорее слишком агрессивным и энергичным. Шото давно на своей шкуре прочувствовал, что такое злость и ненависть, но в Бакуго этого нет. Лишь чистая ярость и бесконечная энергия. С ним было бы интересно подраться, если бы Тодороки был... ну... в кондиции.       Бакуго хотел нормальной битвы, и Шото его понимал, как никого другого. Было стыдно за себя, но в то же время, Тодороки ничем не мог помочь, слишком сильный был раздрай на душе, из-за чего финал фестиваля скатывался немножко в цирк.       Тойя, если остался посмотреть, наверняка был в восторге.        Бакуго провоцировал, отец смотрел, трибуны ревели. Шото уклонялся от чужих атак, атаковал льдом, но победить Кацуки половиной причуды - тупая затея. Нужен огонь, и они оба это понимали.       Проклятый огонь. Проклятая, ненавистная причуда старика.       Твоя причуда.       Это твой огонь.       Твоя сила. Твоя ответственность. Твоя боль.       Твоя гордость.       Это твое. Как и у каждого из нас - оно всегда принадлежало только тебе. Не надо просить прощения за то, кто ты есть, потому что ты волен быть, кем захочешь.       Огонь пробежал по пальцам, покалывая и щекоча. Такое славное чувство, на самом деле. Даже слезы наворачиваются.       Бакуго, широко ухмыляясь, атакует в полную силу. Адреналин бежит по венам, теплый воздух сушит глаза.       «- Ты не ненавидишь меня больше?».       Шесть… семь… восемь… девять…       «- Больше не ненавижу».       Десять.       Так что... какая разница? Победить или проиграть? Отец, теперь я понимаю, что это того не стоит. Я – такое же провальное творение. Потому что я обыкновенный человек. Я проиграю. Не из желания насолить тебе и что-то доказать. Не потому, что мечтаю унизить тебя. Мне будет стыдно перед моим одноклассником, замечательным, сильным парнем. Потом я извинюсь перед ним, у нас будет реванш. Но в данный момент с меня хватит. Пусть это будет мое первое самостоятельное решение, за которое отвечу я один.       «Мамина болезнь, заплаканная Фуюми, замкнувшийся в себе Нацуо, сбежавший от нас Тойя». В этом никогда не было моей вины. Тебе отвечать перед ними, старик.       Ударить еще кого-то этой причудой? Не злодея? Чтобы ты, отец, ощутил себя победителем? Однако я – это не ты. Не перекладывай на меня свои амбиции и ответственность за содеянное тобой.       Я устал от битв и побед.       Я не хочу больше сражаться.       И не хочу побеждать.       Шото опустил руку. Сильный удар, острая боль – и прохладная темнота. Наконец-то.       Как хорошо.       ***       Бакуго матерился, шипел, пинался, огрызался, наорал на Мидорию, только-только пришедшего в себя. На Тодороки не орал, но смотрел волком. Шото едва запомнил награждение - настолько был погружен в себя. Но в памяти осталось синее небо над головой, ощущение поразительной легкости, покалывание в ноющих мышцах.       У Всемогущего теплые руки – надежные и добрые.       За этот день Шото обнимали столько, сколько не обнимали за всю жизнь.       Это была свобода такая незнакомая и такая прекрасная.       После фестиваля Шото встретила Фуюми - в новой желтой шляпке, раскрасневшаяся и взволнованная. Ощупала всего, как маленького, причитая, что битвы, конечно, были жестокие, может, надо к врачу? Но Шото, которого подлечили в школьном лазарете, отказался, и они пошли домой. Фуюми долго молчала, но где-то на полпути все же не сдержалась:       - Шо-тян... ты сильно огорчился?       - Из-за чего?       Сестра моргнула, и Шото вдруг увидел, что у нее и Тойи одинаковый разрез глаз.       - Ну... ты проиграл. Отец будет зол.       - А. Ну да.       - Скажи, ты же не из желания его позлить проиграл? - осторожно спросила Фуюми. Шото покачал головой. Он дышал полной грудью, казалось, впервые.       - Нет. Я проиграл потому, что не захотел побеждать.       - Не захотел?       - Угу.       Он думал, что Фуюми начнет причитать про то, что отца надо слушаться, что он старается на благо семьи и все такое, но она фыркнула и закрыла рот ладошкой.       - Боже...       - Что такое?       - Ты наконец-то заговорил, как обычный ребенок, а не как робот, - Шото непонимающе смотрел, как сестра, посмеиваясь, вытирает с ресниц слезинки, - я так рада это слышать. Ты редко говоришь: «я хочу того-то или того-то». Так что... раз ты этого хотел, значит все в порядке.       Она улыбнулась, и, встретив взгляд Шото, спросила:       - Что такое?       - У тебя глаза, как у Тойи.       Фуюми моргнула, а Шото покраснел, сообразив, что ляпнул. Но сестра опять удивила – улыбнулась, пожимая плечами.       - А... ну да. Может быть. Мама всегда говорила, что мы с ним похожи. Думаешь про Тойю, Шото? - тот кивнул, краснея, - я тоже. Надеюсь, что у него все в порядке, - Фуюми заложила руки за спину, - папа будет ругаться, но ты не переживай, хорошо? Ты отлично себя показал. Ты был большим молодцом. И твой огонь такой замечательный! И лед тоже был прекрасный! Думаю, тебя заметили многие владельцы агентств.       Она раскраснелась и говорила без умолку. Будто тоже отпустила какой-то груз в этот день. Шото смотрел на нее, и не мог насмотреться. Впервые он почувствовал что-то теплое по отношению к сестре.       Вдруг показалось, что теперь ему все по плечу. Он увидится с мамой. Теперь - после разговора с Тойей, после осознания собственных желаний - он придет к маме в больницу и попросит прощения. Потому что теперь Шото может показаться ей на глаза - теперь не стыдно за свою жизнь.       Он попробует подружиться с Мидорией. Его доброта - пронзительная и искренняя - мощное оружие, как оказалось. Мидория очень интересный человек.       Обязательно вернет долг Бакуго. Быть может, со временем, Шото сможет ему понравиться.       Шото Тодороки пятнадцать лет. У него есть шрам на левом глазу, гетерохромия, огненно-ледяная причуда, а еще:       Сестра, раздражающе заботливая, но родная, и по-своему хорошая.       Отец, с которым предстоит повоевать.       Братец, с которым давно пора наладить общение.       Мама.       И есть еще один брат, который старше Шото на десять лет, и который выглядит как настоящий бандюган. Есть, как бы сильно он не хотел обратного.       А вот ненависти…       Шото дышит полной грудью. Воздух пахнет сигаретами и прохладой.       А вот ненависти больше нет.