Тени не помнят

Разумовский глубоко вздохнул. Если бы в его силах было остановить движение солнца по небу, он сделал бы это сейчас. Мановением руки, как волшебник, поместил бы светило над центром города, и ни на минуту не давал бы ему погаснуть. Пусть горит – ярко, сильно, как вечный огонь небесного путеводного маяка. Пусть светит всегда. Для всех. Но такой силы у Сергея не было. «А если бы и была, – поймал он себя на мысли. – Хватило бы мне смелости ей воспользоваться?» В конце концов, есть города, мрак из которых не выкуришь даже вечным огнем, даже белыми ночами. Есть города, истинное лицо которых открывается только в сумерках. И сейчас, глядя из широкого панорамного окна своего кабинета в центральном офисе «Вместе» на ряды зданий, окрашенных багрянцем заката и темные вены каналов, Разумовский ощущал особенно живо, что Питер – как раз из таких городов. Он снова вздохнул. Поставил опустевший стакан на стол. За спиной, вторя звону стакана, раздался гулкий звук шагов по гладкому полу офиса. Медленный шаг, другой, третий. И тишина. – Олег? – бросил Сергей через плечо, не отрывая взгляда от чарующей панорамы города – Красиво, правда? А помнишь… – он запнулся, улыбаясь воспоминаниям – Помнишь, как мы мечтали об этом? Будто вчера было… Да, мечтали. Вернее, мечтал Сережа, глядя вечерами из окна детдома на тени, отбрасываемые городом. Мечтал о великой славе, о народной любви, о свободе, в конце концов, – свободе выбирать куда идти, во сколько ложиться спать, что есть и пить, чему уделять время… Да мало ли о чем мог мечтать мальчишка его возраста?.. Олег поддерживал его мечты. Всегда. Поддерживал, похоже, совершенно не нуждаясь в собственных – Сережа мечтал за них двоих. И ведь домечтался – стоит теперь в роскошном офисе на вершине новенькой высотки, в окружении предметов роскоши и искусства. Индекс популярности как у первых лиц страны? Что ж, и этот рекорд можно легко побить, вызов принят. – Мы справились, Олег. Мы смогли. Он помолчал, смакуя момент. Это действительно стоило долгих лет унижений, бессонных ночей и усердного труда. – Пускай они теперь локти кусают. Те, кто сомневался во мне… В нас. Как Мариванна. Мариванну помнишь?.. – Сергей прикусил палец, хохотнул, не в силах сдержать воспоминания. Мариванна, их учительница русского и литературы, никогда не упускала случая подвергнуть маленького Сережу травле. Поводом могло послужить что угодно – то одет не по форме, то волосы как у девчонки, то слишком умничает. За последнее Сергею доставалось особенно часто. Ему, впрочем, нравилось думать – и тогда, и сейчас – что учительница попросту видела в нем угрозу своему интеллектуальному авторитету. Видела в нем человека, в разы более умного и пытливого, чем она – а потому и относилась к нему с опаской. Однажды – Сергей уже и не помнил причину – ему досталось от преподавательницы особенно сильно. Мариванна накричала на него перед всем классом, назвав его никчемным заморышем и во всеуслышание заявив, что ничего путного из него никогда не вырастет. Сережа плакал. Сильно. Не на глазах у всех, конечно – стоически дотянул до кабинки туалета. Потом строил планы, рассказывал – только Олегу и только по секрету – как он собирается собрать компромат на ненавистную училку, добиться ее увольнения, и на этой высокой ноте сбежать из детдома к лучшей жизни и мечтам о светлом будущем. Олег внимательно слушал. А потом, по своему обыкновению, поступил более прагматично, чем его друг – просто-напросто подложил на стул Мариванне щедрую горсть новеньких канцелярских кнопок. Хохотал весь класс, но громче всех – Сережа. Олег не хохотал, просто улыбался от уха до уха. После этого случая учительница таинственным образом самоликвидировалась из преподавательского состава. Даже компромат собирать не пришлось. Взрослый Сергей запрокинул голову, улыбаясь, как Олег тогда. Почти беззаботно. Почти как раньше. – А помнишь… – голос Разумовского вдруг сорвался, будто горло на мгновение сдавил тугой стальной обруч. – Помнишь, как ты учил меня готовить лазанью?.. Конечно, Олег помнил. Как такое не помнить! Нерадивые ученики запоминаются лучше прилежных, а по части готовки – и Сергей это с чистой душой признавал – ему до друга было как до луны. Сколько продуктов было изведено, сколько времени потрачено впустую, когда Волков – снисходительно и терпеливо, как всегда, – объяснял Разумовскому как сделать мясной бульон прозрачным, и почему просеивание муки в большинстве случаев – это пустая трата времени. В итоге единственное, что Сергей смог приготовить более-менее сносно – это омлет с укропом и дюжину алкогольных коктейлей. А вот отличать кайенский перец от чили так и не научился. А сейчас… А что сейчас? Разумовский посмотрел на свои руки. Сосредоточился, пытаясь унять дрожь в узких ладонях – не сильную, но изрядно досаждающую. И нарастающую с наступлением ночи. – Какой теперь из меня повар, – прошептал он. Солнце уже почти село. Пожар заката вязко тонул в трясине подступающей темноты. Сергей моргнул, с сожалением отрывая взгляд от окна. Повернул голову, робко, боязливо, не желая смотреть в глаза силуэту позади него. – Олег, помнишь, что ты всегда был на моей стороне? Что бы ни произошло. Всегда. Вопрос сорвался с губ прежде, чем разум смог его осмыслить, но именно он казался сейчас самым правильным. Тем, который стоило задать. Тем, ответ на который стоило услышать. Шелест раздался за его плечом. Сухой, хрустящий, как шелестят перья птиц, или листы из детской тетрадки с рисунками. Или скомканная похоронка. – Олег, почему же сейчас… Ты слышишь? Олег?.. Олег… Разумовский судорожно вздохнул. До боли сжал дрожащими пальцами переносицу, принимая – пытаясь принять – то, что знал в глубине души уже давно. Олега в комнате не было. Была только птица. Большая черная Птица, пучащая на него из темноты свои желтые совиные глаза.