Умение прощать

— Я вёл себя недопустимо, за что прошу прощения. Такого больше не повторится. Это было первое, что услышал Чандрагупта, едва открыв глаза с первыми рассветными лучами. События прошедшей ночи вспоминались с трудом, в голове царил хаос, однако голос Чанакьи, полный интонаций сожаления, вернул юношу в тот миг, когда он с размаху воткнул лезвие в ногу брамина. Чандрагупта медленно повернул голову. Чанакья сидел рядом, но даже пальцем к нему не прикасался, глядя на своего ученика с грустью и стыдом. Чандрагупта приподнялся на матраце, отерев заспанное лицо тыльной стороной ладони. — Давайте забудем, ачарья, — неохотно пробормотал он. — Просто забудем — и всё. — Увы, нам придётся поговорить, — Чанакья покосился на Махишу и остальных узников, сбившихся в кучу в другой части колодца и о чём-то тихо перешёптывавшихся между собой. Их взгляды, направленные в сторону Чанакьи и Чандрагупты, были полны злорадства. Только маленький Индра по-прежнему тихо сидел в своей нише, подтянув колени к подбородку и завернувшись в тёплую накидку, которую Чандрагупта недавно выпросил у Селевка. — Все четверо уже знают о нашей размолвке от Девдаса, но я не хочу, чтобы они исполнились грязных мыслей. Даже если не можешь меня простить, хотя бы сделай вид, иначе тебе не миновать домогательств. Для них ты по-прежнему — девица, и если ты не принадлежишь мне, они начнут считать, что ты обязан выбрать кого-то другого. Или всех четверых, понимаешь? Судьба посмеялась над тобой, дав тебе такое стройное тело и нежное лицо! Да, когда-нибудь, если повезёт, ты обрастёшь щетиной и приобретёшь мужественный вид, но это случится не раньше, чем через пару лет, если вообще случится, а до того времени тебе придётся быть очень осторожным с такими, как Девдас. — Меня тошнит от всего этого, ачарья, — безжизненно обронил Чандрагупта. — Мне противны и они, и я сам себе мерзок. Почему я не могу просто приказать своему телу слушаться, и чтобы оно действительно слушалось? — с отчаянием спросил он. — Почему когда я приказываю шее повернуть влево, она поворачивает, и ноги идут, куда надо, и руки поднимаются и опускаются по моей воле, но сердце, — Чандрагупта ударил себя кулаком в грудь, — творит бхут весть что! Я не могу приказать ему перестать любить кого-то. Или презирать. Или ненавидеть. Я не могу заставить себя прекратить испытывать желание, измучившее меня. Отчего, находясь в своём теле, я не хозяин себе самому?! Чандрагупта поднял глаза на Чанакью, и брамин замер, увидев, сколько страдания сейчас написано на лице его ученика, однако он не успел ответить ничего утешительного. — Ачарья, ваша рана сочится, — неожиданно перевёл Чандрагупта разговор на другое, указав кивком на бедро Чанакьи, где расплывалось поверх оранжевой ткани красное пятно. — Знаю, — коротко и жёстко отозвался тот. — Как и моё сердце, поверь. — Я бы сказал, что сожалею, но это будет ложью. Вам не стоило трогать меня. Моя рука ударила вас раньше, чем я успел обдумать свои действия, но даже если бы у меня осталось время на раздумья, я сделал бы то же самое. Как и с Селевком… Он не стал признаваться, и я не рискнул сказать правду, но это я его ударил, вы угадали. Как и вам, я не мог дать ему то, чего он хотел. Чанакья прикрыл глаза трясущейся рукой. На душе стало невыразимо гадко. У брамина уже не осталось сил делать вид, будто с ним всё в порядке. — Сообщите Селевку рецепт снадобья, чтобы лекари Таксилы приготовили его, и попросите побольше чистых повязок, — посоветовал Чандрагупта. — Иначе вам не избежать нагноения. — Да. Непременно. — Если хотите, чтобы я простил, — Чандра сделал небольшую паузу, а потом весомо добавил, — вместе со снадобьем для себя попросите средство и для меня. То, которым вы исправно поили меня прежде, чем мы оба загремели в Карт. Хочу, чтобы моё тело снова уснуло. Чанакья вскочил, но тут же, опомнившись, снова сел на место. — Опять?! — яростно зашипел он. — Чандра, мы уже говорили об этом: его можно принимать на протяжении двадцати восьми ахоратра, но не дольше! — Однако необходимый перерыв в пятнадцать ахоратра давно миновал, и моё тело пробудилось. Пора усыпить его во второй раз. — Чандра, — Чанакья протянул руку и почти коснулся плеча Чандрагупты, но вовремя отдёрнул ладонь, поняв, что касаться юноши сейчас не стоит, — ты совершаешь ошибку! Твоё разочарование в жизни — временно. Однажды ты встретишь кого-то, достойного тебя, и с этим человеком обретёшь счастье. Так зачем приносить себя в жертву только по той причине, что первая любовь оказалась иллюзорной? — Она была не иллюзорной! — гневно прорычал юноша, мигом утратив бесстрастие. — Её сломали и растоптали! Сначала я сам по глупости, которой себе никогда не прощу. Потом вмешался Селевк, горевший жаждой мести и написавший то лживое письмо самраджу якобы от моего имени. А окончательно разорвал последние нити снова я, связавшись с вами и начав войну! Теперь мне никогда не обрести прощение. На выжженной земле не вырастает ничего. А если так, то я не позволю, чтобы хоть кто-то прикасался ко мне! Моё тело умрёт для любви. Если придётся пить зелье, отсчитывая дни и делая перерывы, чтобы не отупеть и не утратить физическую силу, я так и поступлю. — И снова я повторю, что ты совершаешь ошибку. Я бы не сделал тебе ничего дурного, — с невероятной горечью вдруг заговорил Чанакья. Его голос был еле слышен. — Забыв о себе, я бы дарил тебе наслаждение, исполняя любые твои прихоти. Ты не понимаешь всей ценности того, что я, возможно, слишком грубо и внезапно предложил. Я ничего не требовал, я просил. А ещё хотел сказать, что длительное время могут быть счастливы лишь те, кто подобен друг другу. Мы похожи. Я редко говорю правду, но и ты тоже. Я считаю, что намного умнее прочих, а потому достоин лучшей жизни. Я заслуживаю большего, чем быть рядовым брамином при дворе взбалмошного Амбхираджа. Я заслужил место главного советника при гораздо более могущественном царе. И ты умный и талантливый. Тебе тоже нельзя прозябать в бедности. Ты обязан сидеть на престоле! Вместе мы бы горы свернули. И если так вышло, что тебе приятны мужские ласки, почему не взять их от меня — того, кто так на тебя похож? Я бы дарил тебе всё, что попросишь. Если бы ты, закрыв глаза, думал о ком-то другом, я бы вытерпел и это. Я согласен на любые условия, неужели не понимаешь? Я не такой, как Селевк или Дхана Нанд. Они оба просто играли тобой, подавляли и использовали! Оставшись со мной, ты бы диктовал условия, а я бы исполнял их. Надеюсь, хоть сейчас ты понял меня правильно? Некоторое время царила тишина, а потом послышался голос Чандрагупты, спокойно повторивший то, что уже было сказано ранее: — Дайте мне снадобье, ачарья. Может, тогда я вас прощу. Если не дадите — умру с ненавистью к вам, ибо вы гнусно солгали насчёт отцовской любви, а ведь я вам поначалу поверил! Но даже это оказалось ложью. Уняв боль в сердце, Чанакья встал и отправился рыться в мешке, чтобы найти письменные принадлежности, присланные некоторое время тому назад Селевком. После выдвинутых Чандрагуптой условий выбора не оставалось. Чанакья желал получить прощение любой ценой. Он написал Селевку подробный рецепт сразу двух снадобий, попросив приготовить их оба как можно скорее. *** Прошёл год. Баньян потихоньку рос, превращаясь из крохотного ростка в настоящее дерево — ещё невысокое, но уже достаточно крепкое. За истёкшее время Махиша и остальные узнали много нового о мире, где давно не были и куда им однажды снова предстояло выйти. Чанакья делился с ними знаниями, которые усвоил сам, обучаясь в Таксиле. Самое ценное, правда, доверял не всем, а лишь Чандрагупте, когда остальные засыпали. Рана на ноге давно зажила, и Чанакья уже не хромал, участвуя в совместных тренировках. Лампады, ткань и пергаменты, выпрошенные у Селевка, позволяли осветить колодец, и Чанакья взялся обучать Васу, Девдаса, Гаутама и Махишу чтению и письму. Это оказалось непростым делом, требующим огромного терпения, ибо выучить ребёнка грамоте легче, чем взрослого. Вишнугупта знал это, но не сдавался и продолжал пытаться снова и снова, несмотря на трудности. Индра в силу своей юности и дарованного ему природой острого ума делал самые значительные успехи, что неизменно радовало Чандрагупту. Он действительно привязался к этому мальчику, словно к брату. Когда заключённые, устав ждать освобождения, впадали в отчаяние, вспоминая обещание Селевка, которое тот, похоже, не собирался держать, Чанакья отыскивал нужные слова, чтобы успокоить их. — Мы выберемся, — напоминал он им, указывая на растущее дерево. — Лишь бы оно не подвело! Но баньян подводить не собирался. Он разрастался ввысь и вширь. Поливать его не было надобности. Как и говорил Чанакья, корни дерева ушли вниз и питались влагой, находившейся под землёй. Однажды в полдень, когда заключённые этого менее всего ожидали, в колодец сверху упала длинная верёвка. — Эй!!! — грубо прокричал кто-то сверху. — Там, внизу! Отзовитесь! Ранее приходившие стражи никогда не беседовали с заключёнными. Они спускали кувшины с водой, сбрасывали мешки с едой и уходили, не проронив ни слова. Однажды Девдас попытался их перехитрить и вылезти из колодца, уцепившись за верёвку, привязанную к кувшину. Та была мгновенно перерезана. Попытки украсть средство спасения тоже не возымели успеха. Как-то раз заключённые долго тянули верёвку, но она, вероятно, была прочно привязана к стволу дерева, растущего неподалёку от устья колодца. Затянуть её в колодец не удалось, а бесплодные действия заключённых вызвали глумливый смех стражей, наблюдавших за происходящим сверху. И вот после стольких месяцев молчания кто-то пытается с ними заговорить? — Эй! — снова услышали узники басистый голос. — Слышно меня?! — Слышно!!! — проорал в ответ Чанакья. — Что нужно?! — Чандрагупту!!! — отозвался страж. — Пусть он привяжется, и я помогу ему выбраться. Если обманете, и вылезет кто-то другой, прибью его. Я вооружён и со мной много сопровождающих! Приметы Чандрагупты мне сообщили, обманывать не пытайтесь! — Зачем тебе Чандрагупта?! — Чанакья ощутил неприятный холодок, пробежавший по спине. — Я — Чанакья! Меня ваш господин тоже обещал вызволить! — Э, ачарья, а нас как же? — шёпотом возмутились дасью. — Скажите и про нас. Мы разве не ваши ученики? — Умолкните, — шикнул Чанакья. — Если выберусь, то и вас спасу. Ясно? Васу, Гаутам и Девдас быстро кивнули. Махиша почему-то молчал, неподвижно застыв на месте. — Ничего не знаю про Чанакью! — снова проорал голос. — Было сказано: вытащить Чандрагупту! Если кто попытается бежать — сразу убить. Ну? Долго ждать?! Все заключённые посмотрели на Чандрагупту: Девдас и Гаутам — с нескрываемой завистью, Чанакья с беспокойством, Индра — с затаённой радостью, Махиша — насупленно, Васу — вопросительно. — Если Селевк тебя освободит, ты вернёшься? — Чанакья с тревогой смотрел на своего ученика. — Если не нас, так хоть Индру спаси. — Вот ещё! — сжал кулаки Девдас. — Пусть всех спасёт, иначе это нечестно! — Кто бы говорил о честности, — усмехнулся Махиша, потом тоже повернулся к Чандрагупте. — Ты это… Правда, хоть мальца вытащи. Он на сына моего похож, которого я, наверное, больше не увижу. — Всех спасу, если сам останусь жив, — пообещал Чандрагупта, торопливо пожав всем руки и ласково обняв Индру. В благородство Селевка ему слабо верилось, и он готов был к любому повороту событий, когда обвязался верёвкой и позволил стражу вытащить себя из колодца. Свежий воздух ударил в лицо, солнце ослепило. Некоторое время он просто стоял, дышал и улыбался, как идиот, прикрыв глаза, чтобы дать возможность себе постепенно привыкнуть к свету. Неизвестно, что ждёт впереди, но сейчас он снова оказался на свободе и мог видеть ясную чистоту неба, изумрудную яркость зелени и слушать переливчатые голоса птиц. На запястьях вдруг защёлкнулись кандалы, и улыбка сама собой пропала с лица. — Вперёд! — воин подтолкнул Чандрагупту в сторону колесницы, стоявшей поодаль, где их ждали ещё трое. — Господин сказал, чтоб я тебя не баловал. Ежели побежишь — убью. А сейчас двигай! — и Чандрагупта ощутил болезненный удар рукоятью меча в спину. Сомнений не оставалось: Чандрагупта был не гостем, получившим убежище. Он по-прежнему являлся пленником. *** Наместник Таксилы возлежал на ложе, устланном алым бархатом, неторопливо поедая крупный, сочный виноград, и с любопытством оглядывал представшего перед ним юношу, будто оценивал, как сильно изменился за год тот, кого он так хорошо помнил. — Итак, — заговорил македонец, — рад снова видеть тебя. — Не могу ответить тем же, — резко ответил Чандрагупта, полагая, что в такой ситуации уже нечего терять. — Если прикажу снять кандалы, обещаешь вести себя как кшатрий, а не как дасью? — лениво поинтересовался Селевк. — С чего бы мне вести себя подобно кшатрию, если меня поймали, словно дасью? — снова надерзил пленник, в упор уставившись на Селевка из-под насупленных бровей. — Хорош! — вскочив с места, македонец вплотную приблизился к Чандрагупте и встал в шаге от него. — До чего ты хорош даже сейчас после года пребывания в темнице! Да, я отлично кормил и поил тебя, чтобы ты не терял форму, но могу представить, как тяжело пребывать день и ночь в тесноте колодца… Это невыносимо! Однако вижу, свободолюбивый дух не сломлен, и это прекрасно. Я бы разочаровался, если бы увидел перед собой жалкую мышь, утратившую силы, а не юного льва, отрастившего когти и гриву. Рука Селевка быстро скользнула по укрепишимся от тренировок мышцам Чандрагупты. Прикосновение было таким быстрым, что юноша не успел увернуться. Однако Селевку, судя по выражению его лица, доставило немалое удовольствие это мимолётное прикосновение. — Сколько тебе уже исполнилось? — Девятнадцать. — Воистину — лев, — широко улыбнулся Селевк. — Пойдёшь ко мне на службу? Если согласишься — сниму кандалы, выпущу из колодца, дарую свободу. Прости, что затянул с освобождением, но мне нужно было, чтобы Амбхирадж позабыл про тебя. Сейчас, поверь, он и лица твоего не вспомнит! Особенно если ты не станешь сбривать свою великолепную щетину и вот эти прекрасные пряди, струящиеся до талии, из которых, уж прости, у меня так и тянутся руки заплести косу. Не сердись, — засмеялся он, заметив ярость в лице своего пленника. — Тебе правда пошла бы коса, золотые доспехи и белая туника! Но я отвлёкся. Видишь ли, за время твоего отсутствия самрадж Дхана Нанд устроил знатную встряску царям: он объявил войну всем и воюет уже целый год где-то на юге. Думаю, однажды дойдёт очередь и до нас. Чандрагупта вздрогнул и напрягся. — О, всё ещё не забыл императора Магадхи? — реакция юноши не ускользнула от внимания Селевка. — Надеюсь, если вы встретитесь в бою, сумеешь отстоять интересы Таксилы? Ну не зря же я предоставлял тебе и твоему ачарье убежище? Не в лучшем месте, конечно, зато там вас точно никто бы не нашёл, — ладонь Селевка мягко легла на обнажённое плечо юноши, слегка его поглаживая. — Пришло время оказать тебе лучшее гостеприимство: позволить жить в богатых покоях, спать на уютной постели, встречаться с красивыми и умными молодыми людьми. Разве ты не согласен? Чандрагупта ловко уклонился от протянутой руки Селевка. — Упрямый, — из груди наместника исторгся вздох, и он отошёл в сторону. — Как было бы хорошо, если бы ты согласился сразу… Между прочим, я думал о тебе, — вдруг с поразительной откровенностью заявил Селевк, обернувшись. — Наши отношения начались и продолжались до сих пор не лучшим образом, но я всё ещё не теряю надежды это исправить! Я бы хотел стать не только твоим повелителем, но и другом. Я уверен, у нас всё получится. — Нет, — резко отозвался Чандра. — Не выйдет. Даже через сто тысяч лет. — Значит, ты отказываешься служить под моим началом? — Селевк вопросительно посмотрел на Чандрагупту. — Наотрез? Предпочитаешь вернуться в темницу? Учти, другого выхода нет! Или ты соглашаешься служить в моей армии, или навеки останешься гнить в Карте. Что выбираешь? В голове Чандрагупты происходила напряжённая работа. — Таксила воюет с Магадхой? — спросил вдруг он. — Ещё нет, — признался Селевк. — Сейчас Магадха воюет с остальными царствами с переменным успехом. Сюда Дхана Нанд придёт в последнюю очередь, и это понятно: он знает, что я — сильный соперник. Твой бывший господин предпочтёт сначала завоевать более слабые царства, а потом, укрепив армию, придёт к нам. Но пока он воюет и расширяет свои владения, я тоже не дремлю, набирая сильных воинов в свои ряды. Так что скажешь: ты со мной? Думай скорее, я долго ждать не люблю! — Я начну служить вам, когда самрадж явится, но не раньше, — твёрдо отчеканил Чандрагупта. — Я заинтересован только в битве с ним и ни с кем, кроме него. Селевк засмеялся. — Хочешь своими руками убить в бою того, кто изгнал тебя? Жаждешь реванша? Похвально. Я с удовольствием предоставлю тебе эту возможность! Что ж, как только Дхана Нанд явится в Таксилу, я вызволю из колодца и тебя, и Чанакью, так и быть, хоть и ненавижу этого брамина, ибо он мерзок. — В колодце сидят ещё пятеро узников и уже давно. Один из них — восьмилетний мальчик. Надо выпустить и их тоже. — А, — махнул рукой Селевк. — Трое конокрадов и глупый вор, пытавшийся влезть в царскую сокровищницу, а украденное раздать бедным, потому что считал, будто в несчастьях людей виноват Амбхирадж… Да, припоминаю! Воины из них, конечно, так себе. — Их натренировал ачарья, — спокойно заметил Чандрагупта. — Если вы даруете им свободу, они будут сражаться за вас. — О? — удивился Селевк. — Тогда выпущу, если за столько лет эти четверо разбойников переосмыслили понятие преданности. — И мальчика надо выпустить. Селевк нахмурил брови. — С ребёнком всё сложно. Он должен оставаться в колодце. — Но он умрёт там, оставшись один! — возмутился Чандрагупта. — Даже если он сын какого-то вашего давнего врага, ему об этом ничего не известно. Он просто маленький мальчик, которому хочется жить! — Ладно. Выпущу, — неожиданно Селевк шагнул и снова оказался вплотную к Чандрагупте. — И почему какой-то пацан всего после одной ночи обрёл такую власть надо мной? — процедил македонец сквозь зубы. — Почему?! Жар его тела, запах его кожи достигли юноши, но не пробудили в нём ровным счётом ничего, даже привычного отвращения. Чандра лишь приготовился хладнокровно уклониться от требовательно протянутой руки, но Селевк вдруг отступил назад, не прикоснувшись к нему. — Удивительно! — откровенно заговорил наместник. — Просидев год в колодце, не имея возможности удовлетворять свои нужды, ты совсем не испытываешь желаний, видя рядом жаждущего тебя мужчину? — Нет, — равнодушно произнёс Чандрагупта. — Я ничего не испытываю. Селевк снова внимательно осмотрел парня с головы до ног, цепляясь взглядом за каждую чёрточку его лица, за каждый изгиб тела, словно отыскивая малейшие признаки неискренности. — Что-то не так, — сделал он вывод. — Вроде и сила есть, и язык дерзок, как раньше, но огонь исчез. Что такое? Прежде ты весь пылал! Куда это делось? — Не беспокойтесь: моё умение воина осталось при мне, — голос Чандрагупты звучал ровно и спокойно. — Я смогу хорошо сражаться. Другой огонь и не нужен. С вашей помощью я избавился от него. Глаза Селевка расширились. — С моей? — хрипло спросил он. — Ты о чём? Объяснись. — Помните, ачарья заказывал у ваших целителей снадобье год назад? — Он заказывал два, — быстро вспомнил Селевк. — Одно средство было обезболивающим, и твой ачарья пил его очень долго, прекратил пить лишь недавно, второе не допускало воспаления, и его мои лекари сделали дважды. Чанакья писал, будто ты его случайно поранил на тренировке, потому в лекарствах и возникла потребность. Ну, бывает! Мудро, что вы даёте своим мускулам нагрузку. Я лишь порадовался, узнав об этом. Так что за история с лекарством? — снова нахмурился наместник, предчувствуя дурные новости. И не ошибся. — Первое средство Чанакья заказал для меня, — спокойно признался Чандрагупта. — Оно не являлось обезболивающим. Ачарья сказал, его нельзя пить дольше двадцать восьми ахоратра подряд. Если не делать перерыв в пятнадцать ахоратра после каждых двадцати восьми приёмов, желания тела будут убиты навсегда. Он отправил вам рецепт, а я подсмотрел и скопировал его почерк, как некогда это сделали вы, чтобы очернить меня перед Дхана Нандом. Позже я тайком писал вам от его имени, пока он спал, чтобы вы продолжали делать «обезболивающую» настойку и присылать её в мешке с едой. Помните, «Чанакья» просил маскировать сосуд с лекарством, спрятав его в скорлупу кокоса, якобы, чтобы никто не узнал о том, что он не в форме? Так это я на самом деле писал вам! Всё это время ачарья думал, будто я делаю перерывы, но, благодаря вам, я продолжал пить настойку каждый день. Благодарю, — Чандрагупта отвесил шутовской поклон с руками, закованными в кандалы, — вы подарили мне свободу, махарадж Селевк! Отныне моё тело, будь оно пьяным или трезвым, больным или здоровым, не возжелает никого и не совершит непростительной ошибки, которую я однажды допустил, выпив всего одну чашу вина из ваших рук. Ачарья ошибся, либо опять по привычке солгал. Я здорово рисковал, но снадобье никак не повлияло на мой ум, ловкость и силу. Как воин я по-прежнему хорош, но никому больше не удастся сделать из меня средство для утех. Намного проще такому желающему будет воспользоваться тряпичной куклой — та же польза. Некоторое время Селевк с ужасом смотрел на юношу, в чьих глазах вместе с ледяной улыбкой полыхал неистребимый гнев, жгучая боль и бездонное отчаяние, а потом наместник схватил со стола сосуд с вином и с размаху запустил им в стену.