Зеркало

      Трандуил замедлил шаг. На периферии сознания будто бы что-то кольнуло режущим холодом воспоминания, одного из тех, что он столь старательно силился запрятать как можно глубже в памяти. Помнить всегда было излишне тяжело, а в его жизни и без того с лихвой хватало разнообразных неприятностей и сложностей на любой вкус и цвет. Глупая привычка, слабость по сути; единственная, которую он мог себе позволить.       Помнится, Леголасу он как-то сказал, что истинная сила заключается в том, чтобы научиться жить со своим прошлым, а не пытаться позабыть о нем. Валар, какое лицемерие. Но дети ведь должны быть лучше родителей, не так ли? Его сыну на роду написано было превзойти своего, без сомнения ужасного в роле родителя, отца.       Когда-то и о нем самом говорили точь-в-точь тоже. Забавно. Трандуил усмехается уголком губ, и уже собирается вовсе отогнать прочь странные мысли и добраться наконец до кабинета, на пол пути к которому его и застала диковинная вспышка воспоминаний.       Но спустя мгновение он замирает, останавливая шаг — ненароком цепляется взглядом за тусклый блеск. Медленно, сам того до конца не осознавая, Трандуил оборачивается, не понимая, что именно желает увидеть. И неожиданно для себя встречается глазами с усталым взором собственного отражения из разбитого зеркала.       Губы сами собою складываются в кривую усмешку, а пальцы невольно тянутся к белесой полосе шрама на тыльной стороне ладони. По старой привычке Трандуил касается его, повторяя пальцем рваную нить. Он никогда не любил зеркала — они, зачастую показывали слишком много лжи и вместе с тем чересчур много правды.       Признаться, давно он видел своего отражения — проносится внезапно молния понимания, что странным уколом отзывается в груди. Трандуил склоняет голову набок, с интересом наблюдая, как кривой двойник повторяет то движение с пугающей точностью. Мгновение молчит, словно раздумывая и медленно протягивает руку вперед, одним движением стирая слой пыли. Отражение в ту же секунду приобретает тошнотворную четкость, но оттого внезапно становится чуть легче дышать.       Собственное лицо, или, вернее та часть его что отражается в левой половине зеркала, — расколото оно ровно на двое, и вторая часть, кажется, стеклянной крошкой рассыпана на паркете, — глядит в ответ с диковинным равнодушием. Трандуил думает, что, быть может, он справляется чуть лучше, чем мог надеяться.       Рассеянно глядит минуту, две... Быть может, проходят часы, а возможно это занимает одну лишь секунду и отражение теперь выглядит совершенно иначе. Необъяснимо чужим, незнакомым, но все еще до дрожи правильным. Оно не равнодушно больше, скорее уж нарочито безмятежно. Разные вещи.       Трандуил знает этот взгляд слишком хорошо, чтобы не уличить самого себя во лжи. Лицо в зеркале ему незнакомо — Трандуил уверен в этом так же хорошо, как и в правильности многих своих, не слишком верных решений. То лицо кажется отчего-то неуловимо более живым. Таким, каким должен быть сам он, но не стал по ряду причин, давно переставших иметь важность.       Я никогда не буду лгать, — так говорит Трандуил в далеком детстве, излишне предано глядя отцу в глаза. Тот насмешливо усмехается, но ничего не произносит; Трандуил порой ненавидит его за это — за то, что за все прожитые бок о бок годы отец ни разу не сказал ничего такого, что он мог бы вспомнить после. Как самому Трандуилу приходится понять многим позже — взгляды зачастую хранят в себе куда больше любых слов.       С тихим вздохом он вновь заставляет себя посмотреть прямо в зеркало. То, что Трандуил видит там ему определенно не нравится, но это — первый за долгое время момент, когда у него нет возможности отдать приказ скрыть долой объект раздражения. Он, на самом-то деле сейчас и вовсе бессилен, каким не был очень, очень давно. Мысль о том, что можно было бы разбить проклятое зеркало кажется до смешного глупой.       Правда глаза колет — в этот раз буквально. В зеркальной глади видна лишь одна половина его лица, истинная, не искаженная приторно-сладким мороком иллюзии и так не по-эльфийски уставшая. О Валар, в это мгновение Трандуилу чудится, будто весь груз прожитых лет разом наваливается на него, уродуя и без того ужасное лицо, — быть может не внешним обликом, но застаревшей маской лжи и притворства, — клеймом старости.       Признать это выходит томительно больно, но боль та ощущается необъяснимо правильно. Такая боль обычно появляется после того, как сдернешь кожицу с ранки — вроде бы и больно, но хорошо.       Никогда не лгать, верно?... Что ж, он давно уже не ребенок. Детям свойственна пугающая прямолинейность, а взрослым — ложь во благо, каким бы призрачным то ни казалось. Трандуил с досадой думает, что никогда не должен был давать обещаний, сдержать которые не в состоянии. Ему стоит продолжать врать — так забавней и куда проще.       Ему стоит найти своего блудного сына и, как прежде, сказать ему, что все будет хорошо, а Леголасу в создании этого «хорошо» участвовать вовсе не обязательно. Ему стоит вернуться к своим бумагам и обязанностям, делая то, что все видеть от него хотят. Ему стоит быть идеальным взрослым и сыном, превзошедшем своего неидеального отца.       Ему стоит прекратить пытаться подавить прошлое и продолжать помнить о правде, надежно скрытой за сладкой ложью. Ему стоит помнить о всех тех обещаниях, сдержать которые он, возможно, сумеет немного позже. Ему стоит чуть чаще смотреть в зеркало. И вспоминать.