Words

       Слова. Мы так часто и много произносим их в день, что, кажется, с каждой секундой они утрачивают свою ценность. У каждого слова свой собственный вес и значение. На самом деле, это люди способствуют этому, показывая ценность своих обещаний.        Слова важны. Они могут задеть, словно царапнув кошачьим когтем, по сердцу, заставляя до боли закусывать губу; слова могут помочь, подбодрить, заставить действовать. Чуя в этом уже убедился. В жизни Накахары было четыре ситуации, когда всего три слова меняли его жизнь кардинально.        Ветер громко свистит в ушах и безжалостно бьёт мальчишку по бледным, несмотря на мороз, щекам. Ноги жжёт, а ослабевшие пальцы с силой сжимают тонкую рубашку — это единственная вещь, которая была на нём надета. Холодно. Худое тело с выглядывающими острыми костями с трудом шагает по заснеженной дороге. Глаза тусклые, серые, едва ли в них можно было различить в них голубоватый отлив. Даже там, где у обычных людей был жирок, у мальчика не было ничего, будто тот не ел пару месяцев, а солнечного света не видел вообще. Хотя, на деле, так оно и было. Рыжие волосы были небрежно растрёпаны и острижены, а из руки с катетером тянулся тонкий проводок от капельницы.        Лишь холод и вечная, непрерывная мерзлота вокруг. Ни одного живого. Мёртвого тоже. Хотя вряд ли это существо понимало, что окружено снегом. Вряд ли вообще что-либо понимало. Перед глазами были белые, заставляющие глаза слезиться, пятна.        Когда, внезапно, красный кокон с оглушающим треском пропал, рассыпаясь, оставляя Арахабаки одного в тёмном помещении. Он будто озверел, наконец-то выбравшись на волю. Однако, прилив сил закончился, не успев даже начаться — тело мальчика было очень истощено. И вот сейчас он из последних сил шагает, не зная, зачем, но понимая, что если сейчас умрёт, видя это бесконечное белое. Белое. Белое. Чуя не знает, сколько шёл, знает только то, что это было неимоверно больно. Смотреть, вдыхать, словно раскалённый, воздух, когда внутри всё жжёт, было невыносимо; идти, чувствовать, как холод покрывает кожу, заставляя всё плавится внутри, не позволяя вырваться на свободу; чувствовать, как коченеют конечности, позволяя медленно, но верно, подыхать. Мыслей не было. Разум словно не работал. Единственное, что намекало на то, что Накахара ещё жив — непонимание и страх. Реальность вышвырнула его на свободу, больно швырнув за шкирку, словно котёнка, показывая держаться на плаву, мол, не выживет — не беда, очухается — повезло. Всё, что чувствовал Чуя, попав в свободную жизнь — боль.        Через время белые пятна сменяются на скудные серые, с капелькой цвета. Некоторые полосы быстро перемещаются и галдят, и кажется, обращаются к нему, машут руками, но Чуя не понимает и не может разобрать слов. Такие выпады, для привыкшему к спокойствию существу, кажутся резкими и раздражающими. Последнее, что видит Арахабаки — розовое, склонившееся перед ним пятно.        Накахара падёт лицом в снег, теряя сознание.        Чуя открывает глаза, тут же щурясь, потерев их рукой, смаргивая влагу в глазах, от жёлтого, яркого освещения, попривыкнув к которому, сразу же замечает на руке болтающийся тонкий провод с подвешанным на белую палку прозрачным пакетиком, из которого медленно, по капелькам, вытекала какая-то жидкость. Позалипав на это пару секунд, Накахара дёргает рукой стараясь вырвать это безобразие. Однако сделать это ему не дают — внезапно слышиться шум с другого конца комнаты и он болезненно всхлипывает, хватается руками за голову, ощущая, как в висках что-то долбит и пульсирует, словно изнутри били огромным молотком со всей силы. В ушах звенел невыносимый писк. Чуя падает головой на подушку, сжимая последнюю руками, сворачиваясь в клубочек, пока перед глазами стоит чернота, и в этой черноте, в полупрозрачной колбе, скапливалась и перетекала пескообразная субстанция, которой становилось всё больше и больше с каждым ударом сердца. — Тихо-тихо-тихо — Арахабаки укладывают на спину и что-то делают с рукой, закрепляя её чем-то жёстким, от чего шевелить ей было невозможно. Накахаре вкалывают лекарство, после которого дышать становится легче, и существо с интересом и настороженно рассматривая всё вокруг.        Это была обычная комната. Из окон бил свет, даже несмотря на то, что были они были прикрыты тонкой бордовой шторкой. Красный цвет был знакомым и родным, поэтому Чуя сразу же успокоился. По всей видимости был день.       За окном шумели проезжающие машины, возле входной двери стоял коричневый шкафчик. Накахара переводит взгляд на человека рядом. Это был черноволосый мужчина средних лет. Держался он отстраненно и довольно уверенно. Интуиция подсказывала, что он довольно скрытен, и даже опасен, но сейчас не навредит. — Как ты себя чувствуешь? — Чуя удивительно склоняет голову в бок. Тело всё ещё побаливало. Мир вокруг был неизвестным, чужим и непонятным. Было страшно.       Накахара открывает рот, чтобы ответить, что всё нормально, но заходится в раздирающем горло кашле. Брюнет хмурится, записывая что-то в блокнот. После чего мужчина выходит, говоря что его здесь вылечат, а после он ответит на все вопросы, а сам Накахара проваливается в беспокойный сон. — Ты не человек. — пальцы подрагивают, держа в руках стопку документов. Чуя стоит с распахнутыми глазами, учащённо дыша, быстро бегая глазами по строчкам.       Его держали в палате, как выяснилось, больницы, если сказать точнее, госпиталя около двух месяцев. Его сытно кормили котлетой, с кровавой корочкой, — похожей субстанцией Накахара питался до того, как очнулся — только более растёртой, превращенной в кровавую кашицу, которая, на удивление, Чуе очень понравилась. Он стал потихоньку набирать в весе, ожоги на спине стали заживать, а через две недели ему предложили заниматься в спортзале, и Накахара стал большую часть времени проводить там, забывая про сон и еду, за что ему попадало. У Чуи появился пресс и мускулы на руках, что определенно ему нравилось.        И вот сейчас его отправили через коридор вооружённых людей, «на ковёр» к боссу мафии, и по совместительству хирурга и врача, который лечил Арахабаки. В роде его деятельности Накахара не видел ничего такого. Хотя Чуя довольно быстро узнавал всё нужное и сразу же адаптировался к жизни людей, он всё ещё оставался монстром с огромной разрушающей силой. Отклонений в психике у мальчика не было найдено. А вот охраняющие люди Накахару заинтересовали и он бы, возможно, даже хотел бы работать кем-то подобным.       Как только Чую привели в просторное красное, по-дорогому обставленное помещение, остальные люди вышли, оставляя его наедине с врачом. — Я знаю, у тебя много вопросов, — Мужчина складывает руки, ставя на них подбородок, блестая кровавыми глазами, кивнув на соседнее кресло. — Присаживайся. — Чуя напрягается, садясь, подозрительно щурясь. — Как тебя зовут? — Кха — Рыжий раздражённо скалится. — Что за глупые вопросы? Вы меня за дурака держите?! — Парень вскакивает, несдержанно ударяя кулаком об стол, но встречая лишь спокойный взгляд красных глаз, удивлённо вздёргивая бровь, замечая, как его пристально разглядывают. Чуя не может видеть, как во время неконтролируемого раздражения белок его глаз наливается кровью. — Будь добр, ответь на вопрос. — Глава мафии произносит это ровным тоном, обращая внимание на свои бумаги. Чуя с тихим хмыком плюхается обратно, недовольно бурча, что он знает его имя, сложив руки на груди. — Чуя. Чуя Накахара. —Так вот, Чуя, в нашем мире существуют люди со сверхсилой. Они появились неожиданно, два века назад, без каких либо закономерностей, у совершенно разных людей. Учёные до сих пор пытаются выявить причину и какую-либо взаимосвязь. Ты не человек, Чуя. Ты проект больных на голову людей, которые пытались создать идеальное оружие с великой силой, — Хирург вздыхает, устало потирая переносицу, вновь смотря на явно не доверящего его словам ребёнка, продолжая — и они его получили. Вот только орудие оказалось слишком сильным и неуправляемым. Это как выпускать стаю велоцирапторов убивать врагов — уничтожать они будут, да не факт, что не своих и вообще что именно то, что нужно. И убить их можно запросто, выстрелив из пистолета, в отличии от тебя. В лаборатории был взрыв, и подозреваю, что именно ты его устроил. Их проект не был завершён. Сила гравитации полностью подвластна тебе, но не в полном её разрушающим масштабе. Использование способности на полную мощность может грозить летальным исходом. Но, кажется, у нас есть выход из положения. Я понимаю, что мои слова звучат абсурдно для тебя, и тебе интересно, откуда я это всё знаю. Перед тобой часть документов, которые удалось спасти. Там написано, какие эксперименты проводились.       Накахара ловко хватает бумаги, стараясь быстрее прочесть находящуюся там информацию. В документах были фотографии. Настоящие, такое не подделать. Сердце бьётся так сильно, что, кажется, вот-вот проломит рёбра, выпрыгнет, разрывая грудную клетку, пока в голове эхом отдаётся: «не человек, не человек, не человек». — Чуя. — Мори обращается к, пьющему горячий чай, заваренный кипятком, Накахаре, который растапливает в жидкости шоколадные дольки, с интересом наблюдая за этим процессом. — Тебе ведь всё равно сейчас некуда идти. У тебя нет образования, денег, родственников. Да даже документов, кроме тех, что создали мы на время твоего лечения. А без этого здесь никуда. Ты обладаешь необычно редкой силой. Присоединяйся к нам, Чуя, и у тебя будут элементарные вещи, которые тебе понадобятся для жизни, а не существования. — Огай протягивает Чуе шляпу одного из создателей неуправляемой машины для убийств, с другой стопочкой документации, обещая, что Чуя их получит по договору, если присоединиться к ним. — Добро пожаловать в мафию, Чуя.       Накахара встаёт на одно колено, поправляя шляпу на макушке. — Я вас не подведу, босс. Чуя выходит, не слыша, как Мори одними губами произносит: «Я даже не сомневаюсь».       Дазай — это сущая катастрофа. Если он не лезет к проблемам специально, то проблемы сами полезут к нему. Да, Дазай огромная и большая проблема Чуи, и, кажется, его личная ошибка. Характер у него был стервозный, держится на расстоянии, подкалывает, да так, что ходит по лезвию ножа, умело балансируя на грани — бесит дико, переступает личные границы, но не как враг или друг; и, несмотря на злость, не разу не задел за живое и больно не было. А раз он раздражает, значит плохой? Ведь знает и позволяет себе многое, но Осаму точно не друг. Пусть и обидно не было, но и в приятели, которых так не любит Чуя, считая, что такие отношения бесполезны, тоже не записать. От всех этих мыслей болела голова. Его идеальная система никак не хотела вписывать Осаму, показывая, как к нему следует относится и как с ним общаться, напоминая, когда следует остановиться в своих словах.       Почему-то об личном отношении Накахара не мог думать, даже когда оставался один в своей комнате. Было боязно и, не скроет, немного страшно. Но почему? Чуя не боялся своей работы, постоянного риска, опасности, и быть убитым. Из-за чего такой как он не может разобраться с отношением к своему напарнику? Почему он так его раздражает и не входит в систему? А сердце так бьётся и пальцы мёрзнут, и это желание свернуться в клубочек под одеялом и больше никогда-никогда об этом не думать тоже из-за злости? Так кто же Осаму такой? Через время Чуя понял.       Шум раздавался везде, дом, за которым прятался двойной чёрный дуэт, горел деревянный дом. — Так, вот так вот, давай осторожнее — Чуя опускает Осаму с рук, опираясь на бетонную стену, осторожно вытягивая ногу — рана глубокая, подожди, я сейчас достану пулю. Да тихо, сядь, угомонись. Наши ребята справятся и без нас. Пошёл он, блядь, разбираться. Долбоёб, ублюдок, дурак — Чуя незаметно, едва ли не обиженно, закусывает губу, с ума сходя. Пока Дазай отвлекал людей, Чуя благодаря способности незаметно направлялся к главе, как заметил, что выбежал ещё один человек. Накахара был слишком далеко, чтобы остановить пулю, и уж тем более слишком далеко, чтобы оттолкнуть Осаму. Дазая ранили, а Чуя сразу же бросился к нему, оттаскивая подальше, наблюдая, как из раны течёт кровь.       Мафиози удаётся достать пулю гравитацией почти безболезненно. Он отрывает кусок от своей белой рубашки, перетягивая рану, ставя чужую ногу на камень, чтобы та была повыше, для того, чтобы остановить кровоток, и наконец понимая, что никакой опасности для Осаму нет, садится рядом, чувствуя, как соприкасаются их локти. Какое-то время ребята сидели молча. — Ты злишься? — Дазай останавливает взгляд на чужом лице. Перед глазами всё плыло и кружилось, поэтому рыжие растрёпанные волосы выглядели довольно забавно. Впрочем, если бы не Чуя, Осаму, скорее всего, и не ушёл бы с места, доделывая работу до конца. К тому же, если крови вытекло бы достаточно много, можно было бы умереть. — Нет. — На лице Накахары не дрогнул ни один мускул, но даже так Дазай понял, что он врёт. Шатен придвигается ближе, по-кошачьи щурясь. — Потому, что всё пошло не по плану? — Да. Что это вообще за ебучий вопрос? — Чуя раздражённо поворачивается, вздрагивая, когда видит чужое лицо в миллиметрах от своего, замирая, когда его имя издевательски растягивают. — Почему же ты так переживаешь за меня, Чууя? — Осаму усмехается, ощущая, как по телу приходится волна слабости, а веки тяжелеют. — В таком случае, лови.       Переживаю? Разве я переживаю о нём? Да быть этого не может. Чуя округлившимися глазами смотрит на упавшего в обморок напарника, позволяя себе протянуть руку, зарываясь в шоколадные лохмы, чуть встряхнув их рукой, уже более уверенно начиная перебирать. Неужели он и правда беспокоится о Дазае? Разве он его не бесит?       И тут всё встаёт на свои места. Уже на следующий день эта мысль заставляет его нервно вскочить, выходя из собственного уютного рабочего места, бросая кипу с бумажками, быстрым шагом направляясь в кабинет Осаму. Тот лишь спокойно поднимает глаза, будто ждал его и знает, что будет, но всё равно ойкает от неожиданности, опираясь руками об стол, когда мафиози хватает его за рубашку, заставляя нагнуться, целуя. А через секунду кареглазый и сам обвивает руками чужую шею, отвечая на поцелуй, дёргаясь, когда его приобнимают, провокацивающе приподнимая бровь, усмехаясь, оказываясь на собственном столе, ощущая, как Накахара хватает его запястья, придавливая собственным весом, расстёгивая пару пуговиц, обнажая грудь и плечи. Чуя вытягивает чужие запястья над головой, отчего вид Дазая стал ещё более открытым. Чуя осторожно дотрагивается до соска, потирая большим пальцем, заставляя Дазая прикусить губу. Чуя почти ласково сжимает его запястья, плавно лизнув плечо, чем вызывает крупную дрожь, подозрительно щуря глаза, усмехнувшись, повторяя свой жест уже более тщательно. Щеки Осаму медленно наливаются румянцем. — Чуя, две– Ах. — Дазай хотел напомнить, что пора бы уже закрыть дверь, но прерывается в тихом стоне — Накахара оглаживает ягодицы, немного болезненно сжимая, резко подхватывая под бёдра, приподнимая ягодицы. Мафиози осторожно сжимает чужие руки сзади, придерживая. Слышится звук расстёгивающегося ремня, и Осаму перетягивают руки кожаной лентой. Юноша дёргается, желая возмутиться, но ему не дают этого сделать, проталкивая два пальца в приоткрывшийся рот, любовно проводя кончиком носа по щеке, с шумом втягивая запах, шлёпнув по заднице. Пальцы начинают медленно двигаться во рту, скапливая слюну, пока Накахара приспускает бинты на спине, плавно зацеловывает, вылизывает и покусывает каждый шрамик, налегая на них с особым удовольствием. Через время пальцы вытаскивают, а Чуя разворачивает Дазая лицом к себе, лизнув губы, чуть прикусывая мочку уха, слегка оттягивая, поглаживая рукой по спине, спускаясь к ягодицам, раздвигая, оглаживая колечко мышц, играясь, плавно вставляя один палец, другой рукой зарываясь в чужие волосы, сжав, осторожно целуя, слабо покусывая губы. Чуя приобнимает парня, вжимаясь бёдрами, имитируя половой акт, вставляя второй палец, плавно ими двигая. Впрочем, было видно, что терпения у того осталось уже очень мало. Накахара слегка тянет за волосы, заставляя прогнуться, словно зверь вылизывая шею, оставляя на ней засосы, намеренно покрупнее и на самых видных местах. Огладив рукой плечи, Чуя резковато входит, тихо рыча, целуя чужие плечи, тяжело дыша, давая время привыкнуть, с трудом сдерживаясь.

***

— И что это было? — Дазай лениво болтает ногой на диване, пока рыжеволосый собирает свою и чужую одежду, разбросанную по всему кабинету. — Секс. — Это я видел и даже чувствовал. — Осаму ядовито усмехается, наигранно хныча — У меня вообще теперь задница болит. Чуя подходит к креслу, забирая свои штаны, проходя мимо Дазая, чмокнув того в лобик. — Потерпи немного, сейчас соберу всё и поедем домой. — И что это за внезапный прилив нежности? — Заткнись.       Обсудить происходящее они решили только в машине. Просто Осаму лёг Чуе на плечо, доверчиво хмурясь, напоминая хрупкого ребёнка, а Накахара просто не мог не сказать. — Знаешь, у нас с тобой до этого были странные взаимоотношения. Не приятели и не друзья, напарники, но не близки, при этом знаем друг друга лучше, чем мы сами. И я всё так бесился, что не мог тебя никуда вписать. Потому что изначально смотрел не там. Осаму, мне кажется, я тебя люблю. — Сбоку раздаётся слабое сопение. Накахара поворачивает голову, видя, что мафиози мирно спит, горько усмехнувшись, едва ощутимо целуя чужую щёку, понимая, что не станет повторять эти слова ещё раз. — Ну спи, мой хороший.       Вообще, Чуя мог бы отвести его к нему домой, ведь адрес Дазая он знает, но Накахаре просто так захотелось. Чуя осторожно берёт шатена, неся его, как сокровище, укладывая на кровать, собираясь уходить, но ему помешало то, что Осаму схватил его за локоть. — Останься. — Карие глаза красиво поблескивали. Дазай усмехнулся, и Чуя не уверен, что тот сделал это не специально, соблазнительно облизывая искусанную губу. И Накахара не в силах отказать, он ложиться за спиной, обнимая, чуть притягивая к себе, укрывая одеялом. —Я слышал, что ты сказал в машине.       В комнате воцаряется неловкое молчание, пока Осаму не развернулся, прижавшись, пока его губы сминают в грубом поцелуе. —Я люблю тебя.       Говорят, любовь приходит тогда, когда её не ждёшь. Что нужно отпустить и позволить жизни идти своим чередом. Беда тоже приходит неожиданно. Любовь поселилась в сердце крепко и спонтанно, распуская корни, разливаясь по венам яркими и странными, красивыми узорами. Любовь для Чуи — самая настоящая беда. Если можно было влюбиться в самого неподходящего человека, то Накахара это сделал. Дазай был последним в списке кандидатов на сердце Чуи, а, вернее сказать, вообще в этом списке не был — даже если не брать в расчёт, что в это списке не было никого, и списка не существовало в принципе. Но Чуя, сука, влюбился. Причём конкретно. Но Осаму так и останется собой. Его проблемой, его ошибкой. Он всё так же будет скрытен, несколько холоден, всё так же поддразнивая и раздражая. Так думал Чуя. Но Осаму внезапно открылся с другой стороны. Разговорчивый, по-домашнему уютный, когда они мирно беседовали на кухне, где тот сворачивался на коленях Накахары; трогательно-открытым, когда Чуя прижимая его к стене и засасывал. Осаму и правда его любил. И Чуя поверил. Зря.       Это был обычный день. Дазая не оказалось в квартире, и его половина кровати была холодной, что говорило о том, что Дазай ушёл из квартиры давно, хотя Накахара всегда обычно вставал раньше. Смс, что мафиози ушёл на работу тоже не было. В сердце поселилась лёгкая тревога. Чуя поднимает одежду с заваленного кресла, затягивая портупею, быстро одеваясь. Рубашка была немного мятая, а волосы Накахара в спешке вообще забыл расчесать, и это была явно последняя вещь которая его волновала. С их детского возраста прошло уже семь лет и Чуе было уже двадцать два. Со временем они с Осаму притёрлись и открылись друг другу. Всё было ласково, спокойно, весело. А сейчас Дазай пропал.       Они всегда спали вместе — иногда Чую мучили кошмары, и только его Дазаю можно было верить. Мафиози стоит в кабинете Мори, чувствуя, как бешено бьётся сердце, и его вновь окутывает волна страха, как тогда, когда он только выбрался. Всё было хорошо, но Чуя знал, что зря поверил. Раздаётся дикий, полный боли, звериный вой. — Осаму Дазай покинул мафию.