Home

— Антон! — крикнул ты, заливаясь смехом. — Арс, — сказал я, гораздо тише, чем ты, но, боже, никогда я не слышал свой голос на столько влюблённым. Ты плюхнулся на траву, не беспокоясь, что твоя бежевая накидка станет зелёной. — Шаст, айда ко мне, — ты похлопал рядом с собой, тут же убирая руки на живот. Тебе меня просить дважды не нужно, я сделаю всё, словно дворняжка, которая до своего хозяина счастливой жизни и не знала. Ты — тот самый хозяин. Смех. Чистый такой, счастливый. Так можем только мы, смеяться не помня самой причины. — Глянь, облако на хуй похоже. — Ну и ну, Тош, ну и ну, — ты помолчал немного. — Боже, как это развидеть-то теперь? Я видел в том облаке овечку. — Что-то оно длинное слишком для овечки. — И худое. Но ты же тоже слишком худой и длинный для человека, но хуём тебя никто не называет. — Отлично, значит ты первый. Я засыпал с мыслью о тебе, просыпался, писал тебе «доброе утро», на что ты обязательно отвечал «утро добрым не бывает». Вот и моя утренняя рутина. Не завтрак приготовленный на скорую руку, не быстрое, скорее ополаскивание рта, чем чистка зубов, а всё потому, что ты сказал «идём в лес». Никто и не задумывался, почему парк мы называем «лесом», просто, ну, вот так. И я бежал за тобой туда, сквозь деревья, дебри, тьму. Где-то дальше есть рвы, лодки, река. У города серые дома, переулки и звонкие таксофоны. Мы с тобой обошли всё. Помнишь, летом наши родители решили вместе «отправиться на природу», сняли два домика у реки. Господи, это было лучшее лето в моей жизни. Оно было лучшим, ведь лучше, чем с тобой, быть не могло. Я помню смех, разодранные коленки, «батарейка» на моей гитаре, твой неумелый голос в пении, смех до упаду, прогулки летней ночью босиком, бег по пустым дорогам, будто в этом мире есть только ты и я. Боже, ты просто заглядение. Я сказал тебе тогда «теперь я дома», ты улыбнулся. Я люблю маму и папу, но далеко не так, как тебя, ведь я никогда никого так сильно не любил. Ты мой лучший друг, а я кричал всё это в пустоту, и ничего другого мне и не было нужно. И ты зеница моего ока, дорог мне, как никто другой. Помнишь, тем же августом, ты выпал из моего окна, со второго этажа. Вокруг тебя было столько крови, я перепугался не на шутку и выпрыгнул за тобой. Помнишь, как заводил старую отцовскую машину, чтобы довезти тебя до больницы, ты пытался выдавить из себя «всё в порядке», но я видел, как ты закусывал губу, чтобы не закричать. У тебя была трещина где-то в тазовой кости, а мы смеялись «как ты умудрился сломать задницу?». Когда настал день выписки, я забрал тебя на той же отцовской машине, ты закурил на заднем сидении, — эта машина и так пропахла сигаретным дымом, — мы смеялись с чего-то своего, а ты пообещал себе, что эта сигарета последняя и просунул мне её между губ, которые я приоткрыл для тебя уже механически. Я улыбнулся про себя, что нам не нужно слов, чтобы понять друг друга. — Так вот, есть то, что я не говорил тебе о том дне. — М? — Когда ты в очередной раз рассмеялся с моей нелепой шутки, я понял, на сколько я люблю тебя. — Тош... — Я знаю, что мы друзья с детства, но я не могу... Поцелуй. Такой нежный, солёный не то от моих, не то от твоих слёз. В жизни не забуду тот момент, то счастье. Не забуду наши объятия, не забуду всего того, что испытал с тобой за всё время. И я счастлив, что у меня есть такой друг, такой человек, а теперь, ну, и...парень? Я люблю тебя, странный Арсюша, и всегда буду любить. Раздалась буря аплодисментов, они стали лишь белым шумом, когда ты снова поцеловал меня, чувствовался солёный вкус, уже точно, наших слёз и лёгкий привкус шампанского, которое мы оба просто терпеть не могли, но это, вроде как, традиция. И я готов пережить это ради глупого статуса твоего мужа, ты, видимо, тоже.