Подсолнухи

      В дверь кто-то постучал, Люба, сняв фартук, пошла открывать. Пока она шла, в дверь ещё раз постучали, затем ещё раз, кто-то настойчиво барабанил в дверь.       — Да иду я, иду! Чего так барабанить-то?! — недовольно проговорила она.       Открыв, она с увидела бледную, смотрящую, казалось, каким-то безумным взглядом Валентину.       — Валь, плохо что ли? Ты проходи. С сердцем или давление? Я сейчас капли принесу.       Она собралась уже идти в комнату, но Валентина остановила её.       — Нет, не надо. Я только тебя попросить. Передай это, — порывисто дыша начала Валентина. — Передай этот конверт участковому нашему, ну, Сергею, — она, вынув из сумки конверт, протянула его Любе. — Знаешь, про кого я. Очень прошу, передай, как только я уйду.       — Валь, ты чего? Ты чего затеяла-то? Валь я не отпущу, может, лучше врача? Валь, ну, что ты молчишь? — испуганно произнесла Люба.       — Передай! — крикнула Валентина, испугав её. — Ничего я не затеяла! Она не даст мне спокойно жить, не даст! Сделай, как я прошу! — с отчаянием крикнула она.       — Да сделаю, сделаю. Только ты объясни, кто она-то? Что случилось?       — Потом, потом всё расскажу. Ты только сделай, прошу тебя. Передай ему! — умоляюще смотря в глаза Любе, проговорила Валентина.       — Валь, а может всё-таки я капли принесу?       — Давай, я подожду.       — Да, ты тут посиди, я сейчас.       Люба, уйдя в комнату, только открыла сервант, когда услышала, как захлопнулась входная дверь. Она побежала в коридор за Валентиной, но та, как будто испарилась, она оглядела всё вокруг, её нигде не было.

***

      Валентина, выбежав из подъезда, побежал вперёд, в сторону парка, находящегося прямо напротив дома Любы. Спрятавшись за высокими кустами, она, дождавшись, когда Люба уйдёт обратно, пошла через парк к остановке.       Снова приехав на тоже подсолнуховое поле, она подошла к той самой берёзе, возле которой ей померещилась Катя. Подойдя к ней, она упала на колени.       — Ну, что ты снова вернулась? Что тебе от меня надо. Ты же сама этого хотела! В чём я виновата перед тобой?! Не я тебя убила! Не хотела я этого, слышишь?! Не хотела! — сквозь рыдания говорила Валентина. — Зачем ты приходишь?! Что ты хочешь от меня?! Не хотела я этого! Не хотела! — она закрыла лицо ладонями. — Я его любила! Я тоже его любила! Ну, что он в тебе нашёл?! Ты хочешь знать правду? — уже тихо, без слёз спросила Валентина. Ей снова померещилась Катя, прямо рядом с берёзой, она стояла и казалось смотрела не неё с упрёком. — Да, я наврала тебе. Он любил тебя всегда, и сейчас не забыл, а меня никогда не любил. Он не нашёл другую, это я хотела вас разлучить, зачем он тебе, ну, зачем?! — она снова начала рыдать. — Ты так и стоишь между нами, всегда стояла, и тогда, и теперь. Он в госпитале был, а ты? Ты его любила?! Мне поверила, а ему нет! Зачем ты ему такая нужна?! Ну, зачем?! Ты его не любила! Это я его любила, всегда любила, а не ты! Ты этого сама захотела. В чём я виновата?! А теперь ты и меня забрать хочешь? — Валентина посмотрела на Катю, та также молча, чуть шевелясь, как дым на ветру, стояла перед ней. — Молчишь. Чего ты хочешь? Убить меня? Ты меня уже убила, тогда ещё. Если бы ты знала, какого мне было все эти годы. Я только сейчас забывать начала, и ты опять? Зачем? Что тебе надо?! Вот твои любимые подсолнухи, рядом, — она махнула рукой назад, в сторону подсолнухов. — Всегда рядом. Знаю, как ты там встречалась с Алексеем, а на меня он даже не смотрел. Вот они, твои любимые. Будь они не ладны! — крикнула она, ударив кулаком по земле.

***

      — Ой, Лёш, — запыхавшись, Люба подбежала к Алексею, схватив за руку. — С Валькой что-то не то.       — Чего не то? Давление, что ли, опять. В больницу увезли, что ли? — взволнованно спросил он, смотря на бледную Любу.       — Да какое там. Ой, пошли лучше зайдём в квартиру, а то не пойми чего разнесут по округе.       Они зашли в квартиру.       — Прибежала ко мне, бледная, глаза какие-то дикие, ничего не объяснила, передай говорит участковому нашему — Сергею, ну, Михееву. Он сейчас там в деревне участковым. Конверт протянула, — Люба достала из сумки конверт. — Я за каплями пошла, а она из квартиры, и как сквозь землю провалилась. Куда делась? Я туда-сюда, нет её нигде. Ну, я сразу к тебе.       — Так чего ты сразу ко мне то?! — закричал Алексей. — Вот и беги скорее к Михееву-то. Вдруг чего серьёзно, а она тут лясы точит.       — Ты же муж всё-таки. К кому же ещё-то сначала?       — К нему беги скорее. Сегодня же выходной, а у тебя, у Валентина мотороллер, вот и запрягай его.       — Ой, я и не подумала, — всплеснув руками ответила она. — Пойду, действительно, пойду.       — Не подумала она, — закрывая за ней дверь проговорил Алексей.       Он в задумчивости пройдя на кухню, посмотрел на разбитую солонку на полу.       «К ссоре говорят, — вздохнув подумал он. — Вот только этого и не хватало».       Потом заметил конверт на столе, подошёл, удивлённо взяв его в руки, и, покрутив его руках, открыл и начал читать.

***

      Валентина всё так же стояла на коленях у берёзы, не замечая ничего и никого вокруг. Не заметив и стоявшего невдалеке мальчика, с испугом смотревшего на неё.       — Бабушка, бабушка, там тётенька какая-то стоит у берёзы на коленях, — подбежав к шедшей по тропинке, чуть позади него, пожилой женщине.       — Какая ещё тётенька? Ты чего говоришь-то.       — Да вон там, — он махнул рукой в ту сторону.       — Ой, и вправду, — испуганно посмотрев на Валентину сказала женщина. — Болтает чего-то. Блаженная, знать. Ой, Господи, помилуй, — перекрестилась она. — Блаженная. Пойдём скорее, — она, схватив внука за руку, быстро пошла по тропинке в сторону деревни.       — Бабушка, а может ей помощь нужна?       — Да какая помощь-то. Блаженная она. Видишь, сама с собой разговаривает? Пойдём скорее отсюда. Ой, прости, Господи, — она ещё раз испуганно перекрестилась.       Через час уже вся деревня была в курсе происшедшего.       — Так, бабы, хватит орать? Ты, Евдокия, чего тут сумятицу развела? — недовольно глядя на неё, спросил председатель сельсовета Михей Дмитриевич. — Всех переполошила. Куры вон, — он махнул рукой в сторону. — и те все переполошились, носятся по всей деревни, а бабы потом передерутся, где чья курица. Ты чего тут за самодеятельность развела? Какая ещё блаженная, в наше-то время? Чего на людей панику наводишь?       — Да вон там, у берёзы. Сама видела, и Петька — внук мой — видел. Вот тебе крест, — она порывисто перекрестилась. — И он видел, дитё ещё, врать не будет, спроси у него, если мне не веришь!       — Берёза, берёза. Развела балаган. Ну, пошли, покажешь свою блаженную.       Все пошли к тому месту, где Евдокия с внуком видели Валентину. Она всю дорогу бежала впереди, оглядываясь, рассказывала размахивая руками.       — Ой! — первой придя на место вскрикнула Евдокия, закрыв ладонью рот.       Валентина лежала, не шевелясь, около берёзы.       — Кажись, померла, — тихо сказал кто-то в толпе.       — Чего померла-то сразу? — испуганно сказал Михей Дмитриевич, оглянувшись. — Может, плохо стало.       — Так проверить надо-то? Живая или нет? — опять раздалось в толпе.       — Так иди и проверь, раз смелая такая. Я чего врач? Знаю, что ли?       — За лекаршей послать надо, чего судить-то?       Из толпы вышел молодой мужчина, подойдя к ней, наклонился, потрогав шею.       — Кажись, всё. Умерла.       — Ой! — испугано произнесли несколько человек из толпы.       — Так, всем разойтись, нечего вам тут стоять, не в театр пришли, — из толпы, раздвигая руками себе путь, вышел местный участковый, Михеев.       — Сергей Петрович, чего хоть тут? — недосказав, испуганно спросил Михей Дмитриевич.       — Чего, чего, — вздохнув ответил он. — Совесть видать заела, вот и померла. Так, всё, на этом всё! Всем разойтись. Михей, ты только, как власть, всё-таки останься. Ну, и кто нашёл-то?       — Да вот Евдокия с внуком, — он показал на испуганную женщину, стоявшую чуть поодаль, прижимавшую к себе мальчика лет семи — восьми. — Живую ещё видели, её-то, — он кивнул на лежавшую Валентину.       — Ну, вы тогда останьтесь, раз так.

***

      Алексей, выйдя из задумчивости, ещё раз раскрыл письмо, и снова перечитал.       «Прости меня, Алёша. Виновата я перед всеми. Перед тобой, перед Катей твоей, перед Алексеем — учеником твоим. Если бы только знал, какого это, столько лет носить в сердце правду, а сказать нельзя. Камнем лежит, правда эта, всю душу мне истрепала. Катя твоя не утонула, умерла она, как сына родила, твоего сына. Алексея, того самого. Он — сын твой. Лежит теперь она у берёзы, перед своими любимыми подсолнухами. Бабка Серафима, пригрозила мне, вот и похоронили её там, а платок специально оставили, чтобы все подумали — утопла, мол. Столько лет в себе держала, а теперь, как его увидела и перстень тот на Маше, жене Алексея, так всё по-новой и вернулось. Катя приходит ко мне, стоит передо мной, как живая. Не могу я так больше, не могу. Не даст она мне жить, как и Серафима, на даст. Не хотела я этого, не хотела. Сказала ей, что ты её бросил тогда, когда служить ушёл, а она поверила. Мне поверила. Не тебе, а мне. Разве это любовь, когда не веришь человеку? А я тебя любила. Если бы только знал, как я тебя любила. Я бы не поверила, а она поверила. Не захотела она его, ребёнка-то. Помоги, говорит, избавиться, а живот уж большой был. Не думала она о нём. Вот я к Серафиме и обратилась. Кто же знал, что так получиться? И она, Серафима, и я перепугались, вот она и решила так избавиться, а мне пригрозила. Всю жизнь живу со страхом. Серафимы уж нет, а я живу. Прости меня, если сможешь, не хотела я ей ничего плохого. Думала уедет куда, а мы с тобой будем, а видишь, как всё вышло? Расскажи Алексею всё. Он должен знать, кто ты для него. А меня прости, не держи на меня зла, глупая была, любовь к тебе мне весь разум затмила. Если сможешь, прости. Серафима — тётка Алексея — всё тебе расскажет, где его нашли, и про свекровь свою. А я так не могу больше. Не дадут они мне жить. Да и камень этот не даёт дышать спокойно, давит на сердце. Прижал меня к земле, вздохнуть не могу. Дочерей поцелуй за меня. Пусть на меня зла не держат. Прости ещё раз и пусть он — Алексей — простит меня и зла не держит».       Он оторвался от письма, грустно посмотрев в окно.       — Вот оно как, — только и смог сказать он, и опять задумался.       «Что же вы, девки, натворили-то?» — вспомнив Валентину и Катю, подумал Алексей, и, положив письмо в карман, выйдя из квартиры, поехал в село к Алексею.

***

      — Эх, Катя, Катя, — сидя у могилки Кати, вздохнув, сказал Алексей. — Что же ты наделала? И себя сгубила, и сына не пожалела. Как же так? Любил ведь. Ей поверила, а мне нет, значит? Катя, Катя. Цветы вот принёс, — посмотрев на букет полевых цветов в своей руке, сказал он. — Не обессудь, не тебе одной. Валентина, хоть и тоже виновата, но всё ж таки жена мне, дочери у нас с ней. Её не вычеркнешь. Вот как жизнь сложилась. И сама покой только сейчас нашла, и Валентину забрала. Подсолнухи тебе принёс, — Алексей посмотрел на подсолнухи, лежавшие на свежем холмике. — Твои любимые. Пойду я. Всё тебе сказал, что хотел. Пойду. Спи спокойно, за сыном я присмотрю, теперь уж не оставлю.       — Здорово, Алексей, — остановил Валькова Иван. — Ну, как ты? Перезахоронили, значит? Чего сказали-то, ну, про неё и Валентину? Чего умерли-то?       — Перезахоронили, как и полагается. Да кто знает, от чего Катя-то умерла. Валентина письмо перед смертью написала, что бабка Серафима в смерти виновата, а что, да как… Кто знает? А у Валентины — инсульт, врачи сказали, — вздохнув, грустно ответил он. — Вот на кладбище ходил. Видишь, как всё.       — Ну, а сам-то как?       — Да ничего, переживу. Что поделаешь, — развёл руками он.       — Где ж ты теперь-то? Как дочери-то?       — Ну, а что дочери. Переживают, конечно. Особенно Ксения, любимица материна. Квартира ей, пусть живёт, как знает. А Катерина со мной, не оставлю, говорит, отец, тебя одного, с тобой буду. С братом вот подружилась, с Машей. В их доме и живём. Сын сказал, живи, мол, отец, у меня квартира, а ты тут. Там предлагал, но мне лучше здесь. Родное всё.       — А как её-то, ну, Кати-то этой родители? Как отнеслись-то? Общались хоть?       — Да какое там. Внука так и не признали. В их глазах, я и он виноваты во всём. Даже парня не пожалели. Он-то в чём виноват? Но… — Алексей развёл руками. — Вот так вот. Ничего, переживу. Сын и дочь рядом. Надо им помочь. Да и внук или внучка народится, кто им поможет? Только я, Катя, да тётка его, Серафима. Ну, бывай, пойду я. Дом ещё доделать надо. Не успеешь оглянуться, зима придёт, а дел ещё полно.       И Алексей, опустив голову, пошёл в сторону дома.