Чувства на клавишах

Проигрывая последние строчки въевшейся под вены песни на старом фортепьяно, в моей голове остаётся лишь пустота. Это была твоя любимая песня, наша любимая песня… а теперь я, как чертов мазохист, играю ее здесь, посреди парка, на старом инструменте, которому место давно на свалке. Не знаю, что бы ты ощутил, увидев меня здесь.… Перед нашей первой встречей, я исполнял эту же песню. Это было что-то вроде фестиваля, где музыканты играли что-то из собственного сочинения. После окончания ансамбль из кафе на окраине города предложил мне присоединиться к ним. Я согласился, не зная, что это решение сведёт меня с таким солнечным человеком, как ты. На следующий же день, вечером, я выступал в кафе, где меня представили, как новую часть этой команды. Ты тогда был там. Стоял, аплодировал, как и все зрители. И, черт возьми, улыбался, смотря на меня… Ты хоть понимал, что ты тогда делаешь? Я не знаю, как мои глаза нашли тебя, но лучше бы этого не случилось. Потому что теперь, заходя в это кафе на работу, они всегда ищут тебя. Предсказуемо, не находят, но от этого поиски не прекращаются. Снова начинаю исполнять эту мелодию, которая оставила след у меня под кожей. Когда я впервые тебе её сыграл, ты очень сильно впечатлился. Настолько, что с пустого места нарисовал меня, играющего её, по твоему желанию, еще раз. У тебя, не имеющего никакого художественного образования, получилось довольно красиво. Этот портрет до сих пор висит у меня на стене, как напоминание о чем-то светлом. После этого ты всегда просил меня сыграть эту мелодию. Я так и не придумал к ней названия, но всегда вкладывал в неё все чувства, что хранились в моём сердце и предназначались только для тебя. Пусть тогда мы были лишь друзьями, этой песней я каждый раз признавался тебе в любви. Тогда я еще не знал, что потеряю тебя так скоро. Я часто задаюсь вопросом: почему? Почему ты не сказал мне о том, что у тебя астма и проблемы с сердцем? Тогда я бы знал, что когда целую тебя так неожиданно и неосторожно, я могу тебя попросту угробить. Но я знаю, что тебе это нравилось. Однако, это никогда не станет оправданием для меня.  — Я бы все отдал, только не прекращай целовать меня.  — Тогда мой воздух закончится, гэгэ.  — Мой закончится раньше. Теперь я понимаю, почему ты так говорил. И я не могу просто игнорировать то, что твоя смерть лежит на моих плечах. Из-за меня ты испытывал все эти контрастирующие друг с другом эмоции. Это было слишком много для тебя и твоего здоровья. Я и сам помню, как быстро менялось твое настроение. Ты мог грустить, но как только ты обнимал меня, на твоём лице появлялась счастливая улыбка. Я помню, как ты простудился зимой, потому что без шапки бежал ко мне, чтобы встретить с остановки после пар. Пусть остановка была близко к дому, ты торопился и позабыл о таком важном элементе одежды. И умудрился заболеть. Утром у тебя была температура под сорок, и я не пошел в университет, чтобы вылечить тебя. — Ты — моё лучшее лекарство, Сань Лан. Ты ошибался. Я не лекарство, а наоборот — вирус. Опухоль, которая убивала тебя с каждым днём. Я рад, что ты не оставил мне ничего: ни письма, ни даже записки. Так лучше, у меня и так предостаточно напоминаний о тебе. Только однажды твой друг сказал мне, что я виноват во всем этом. Тогда я спросил, почему. «- Он с самого начала знал. Знал, что ты его губишь, Хуа Чэн. Он знал, что он может задохнуться, что его сердце может остановиться, но продолжал быть с тобой. Ты не представляешь, сколько раз я хотел сказать тебе, что с ним происходит. Ты не представляешь, сколько раз он звонил мне посреди ночи, говоря, что его легкие горят огнём. Он отказывал, когда я хотел приехать, потому что ты спал, а он не хотел будить тебя и волновать посреди ночи. Он хотел оградить тебя от своего диагноза. Хотел, чтобы ты был с ним не из-за жалости. Но если бы тебя вообще не было с ним, мой лучший друг бы сейчас стоял рядом со мной.» Потом Фэн Синь бесчисленное количество раз извинялся передо мной за это, но я слишком много думал. Думал и начал понимать. Понимать, что был слеп. Я каждое утро видел твои мешки под глазами, видел, как тяжело ты дышишь после того, как целуешь меня. Но не думал, что все так серьезно, что всё дело в этом. Я правда не думал, что всё так закончится. Я успел возненавидеть эту мелодию. Но я продолжаю играть её вновь и вновь. Пока она не закончится (никогда), навсегда уходя из моей памяти вместе с тобой, Ваше Высочество. Оставляя все чувства на клавишах этого фортепьяно, я встаю и ухожу прочь из парка, в котором знаю каждое деревце и каждую мощеную камнем тропинку. Я снова прогоняю из головы воспоминания о нашей совместной жизни — единственные светлые воспоминания, что остались. Я прогоняю их, но на время. Потому что я знаю, что вернусь сюда завтра. — Ты же сыграешь мне завтра снова? Конечно. Конечно, сыграю. Буду играть столько, сколько ты захочешь, гэгэ. Вот и наступило «завтра». Я спешил в парк, будто ты действительно ждёшь меня там, хотя это не так. Что-то подстегивало меня изнутри, заставляя огибать прохожих стремительным шагом и переходить дорогу в неположенном месте. Наверное, дело в весне. Ты очень любил её, особенно цветы. С мая по поздний июль не было ни дня, когда я не приносил тебе цветов. Они росли кругом на моем пути, напоминая о тебе на протяжении всего дня. И если тогда это вызывало только желание поскорее тебя увидеть, то теперь это вызывает желание засунуть эти цветы себе поглубже в глотку. Парк усыпан ими, пестрые и благоухающие, они словно специально напоминаю мне о твоей доброй улыбке. Вот и фортепиано. Его черный корпус с потрескавшейся краской так и манит поднять крышку и заиграть на расстроенном инструменте. Но кое-что останавливает меня: за деревом будто мелькнул силуэт в светлых одеждах, неуловимый, точно ветер в горах. Наверное, я совсем впал в отчаяние, если сломя ноги побежал за очередной иллюзией. Подобные частенько мучили меня первое время после твоей смерти. Я бросился вслед за «тобой», огибая пианино, раздвигая ветви деревьев, да так и застыл. Там действительно был человек. Молодой парень, сидящий прямо на траве спиной ко мне. Его волосы вились чуть ниже плеч, челка была собрана в маленький хвост сзади; белые одежды в солнечную погоду казались ярче звезд. Он услышал мои шаги и обернулся… у него было твоё лицо. Я до последнего не мог поверить, что это ты. Я стоял перед твоей могилой бесчисленное количество раз, ведь приходил туда два раза в месяц. А сейчас даже после того, как наши взгляды встретились, я не смог сделать и шага. Твои губы тронула легкая улыбка, и ты поднялся с земли, делая шаг навстречу ко мне, ожидая, что я сделаю то же и самое. Но мои ноги словно приросли к земле, а перед глазами предстала картина твоего бледного лица, обмотанного медицинскими трубками. Тогда я стоял рядом и ничем не мог помочь, пока ты задыхался, но отчаянно цеплялся за мою руку своей. До сих пор помню, что она была бледной и холодной, как январский снег. — Н-не уходи, Сань Лан… пожалуйста. В конце концов ты оказался на расстоянии двух шагов от меня. Должно быть, я выглядел неважно — твои идеальные брови слегка нахмурились, в уголках глаз радость от встречи сменилась беспокойством. А я боялся моргнуть. потому что ты мог растаять, как очередная иллюзия из моей головы. Посмотрев на инструмент в паре метров позади, ты произнес, надеясь привести меня в чувства: — Сань Лан, ты… сыграешь мне что-нибудь? Пусть ноги казались чугунными, я не мог отказать тебе в твоей просьбе и, с трудом передвигая ими, направился в сторону старого инструмента. Ты остановился рядом со мной и сел на траву около стульчика, на который сел я, поднимая черную деревянную крышку. Глубокий вдох, и из-под моих рук полилась мелодия. Та самая, в которую ты был влюблен и слушал каждый день, запоминая до дыр. Сбоку послышался твой тихий вздох со смесью восторженности и тоски. Мелодия звучала также, как и я ощущал себя: растерянно, немного неуверенно, но, прислушавшись, можно было заметить переменившийся лад. Если раньше песня была наполнена моей скорбью в миноре, теперь она сменилась на нечто пограничное; я не до конца был уверен в том, как мне стоило реагировать на то, что я видел. Последний аккорд сорвался с клавиш, и мы оба синхронно поднялись. Я смотрел в твои глаза, отчаянно надеясь, что ты прочитаешь в них то, что я отчего-то не могу сказать вслух. Я ведь так часто представлял, как буду изливать тебе душу; расскажу, как сильно мне тебя не хватает и как сильно я хочу видеть тебя рядом с собой. И ты читал это. А после тихо прошептал: — Я скучал, Сань Лан. Борясь с подступающими слезами, я рухнул на колени.