—
17 апреля 2021 г., 20:27
В ту промозглую весну Юнги ждет автобус на остановке и откровенно психует: льет как из ведра, а гребаный автобус явно чхать хотел на расписание. Настроение и так поганое, так еще и раздражает все вокруг: дети за остановкой пищат как ненормальные. Проезжающая мимо машина чуть было не окатывает его с ног до головы, и Юнги делает шаг назад, ныряя под козырек. И вдруг понимает, что это пищат не дети: детей в такую холодину здесь и в помине нет. Он хмурится и заглядывает за остановку — какой-то серый грязный комок осел в луже и отчаянно продолжает пищать. Котенок — доходит до Юнги. Он вылавливает животинку из мутного океана, встряхивает словно тряпку и оглядывает. Тот дрожит и хнычет, мокрый и грязный, и как раз автобус подъезжает. Юнги хочет оставить котенка на остановке под скамейкой — не в лужу же швырять обратно, но вдруг запихивает его за пазуху и влетает в общественный транспорт. Под курткой котенок затихает, и Юнги чувствует, как его футболка мгновенно промокает. Он чертыхается.
Чертыхается, когда по дороге в студию заглядывает в круглосуточный за сигаретами и берет на кассе кошачий корм. Чертыхается, когда достает котейку из куртки, а куртка внутри грязная и мокрая, как и его футболка. Ему бы сейчас посушить пищащий комок феном, но фена в студии нет. Поэтому он накрывает его полотенцем и устраивает ему на несколько минут центрифугу. Тот ошалелыми глазами глядит на мир и выползает из полотенца. Пищит. Юнги это бесит, и он вздыхает:
— Ну и что мне с тобой делать?
Он накладывает жидкий корм на постеленную на пол газетку, тыкает котенка мордой в еду и шепчет:
— На, нюхай, смотри, вкусно? Жуй.
Котенок пищит и до Юнги доходит: тот слишком мелкий, чтобы есть корм для взрослых кошек, и ему хочется себя по голове ударить чем-нибудь тяжелым:
— Мин Юнги, ты самый тупой человек на свете, — ругает он себя и лезет в мини-холодильник: там есть немного бананового молока. Он долго изучает состав, пытаясь понять, а можно ли его давать котенку.
«Купи молока. Коровьего», — коротко пишет он Чимину и хватает притихшего котенка за шкирку. Он серый и голубоглазый, но под слоем грязи наверняка белый, а когда вырастет, то будет зыркать на мир желтыми глазюками. Юнги на всякий случай оглядывается, чтобы без свидетелей прижать котейку к мокрой груди и погладить влажную шерсть.
— Купил. Повезло, что ты написал, когда я был еще на кассе, — Чимин влетает в студию ураганом, шумит, разговаривает громко, швыряет пакет с продуктами прямо на пол. — О! Котенок?
Юнги подрывается с дивана и вдруг сует комок Чимину в нос, трясет обескураженной котейкой перед его глазами и вдруг смущается.
— Надо? Держи, а то выкину. Все равно его некуда девать. Нашел на остановке.
Чимин растерянно пялится на животинку и вдруг бережно берет его в руки, прижимает к себе, гладит, скрывает в ладонях и вдруг улыбается.
— Котенок, — шепчет он, и его лицо в этот момент становится таким… Юнги долго смотрит на них обоих и ему вдруг становится завидно. И он понимает: этого кота он будет теперь ненавидеть.
***
Кот оказывается кошкой. Чимин называет ее Мидори, в честь какой-то японской то ли певички, то ли актрисульки, а может, все вместе. Она спит с ним под одним одеялом, ест из его тарелки, ходит с ним в душ, забирается под футболку и ссыт в тапки исключительно Юнги. — Ну ты и сука, — шепчет ей в ухо Юнги, когда они остаются одни в чиминовой гостиной, — я тебе жизнь спас, и вот так ты меня благодаришь? Мидори смотрит на него желтыми глазами как на говно в своем лотке и уходит, гордо виляя длинным пушистым хвостом. Чимин Мидори любит до умопомрачения: у нее самая лучшая когтеточка, свой кошачий лабиринт, самый дорогой и вкусный корм со всеми микроэлементами и витаминами — Юнги жрет один рамен и ему все эти элементы и витамины только снятся. Если бы Чимину сказали, что весь кошачий корм в мире закончился, он бы подорвался и собственными руками убил бы корову и подал бы своей кошечке на ужин самую вкусную говядинку. Мидори любит только Чимина, ну иногда и Чонгука с Тэхеном. И Намджуна с Сокджином. И Хосока. Юнги же она ненавидит и ссыт ему в ботинки, даже если Чимин предварительно ставит их на шкаф, чтобы уж точно не пометила. Точно не точно, пушистая засранка забирается на шкаф и, удобно устроившись задницей в ботинке, устраивает Юнги океаны. Чимин ее за это никогда не ругает, журит разве что слегка, пока Юнги за его спиной метает в кошку злобные взгляды и ведет ребром ладони по своей шее. Чимин кошатник от мозга костей, он этих кошек даже на улице готов в задницу целовать. — Кошечки, — шепчет он, умиляясь и гоняясь за каждой по переулкам, чтобы угостить сосиской и погладить голой рукой очередной источник токсоплазмоза и лишая. И со своей Мидори Чимин чуть ли не в зубы целуется. Юнги на это лишь фыркает, морщится, смотрит, молча, и чуть ли не скрипит зубами. Потому что Юнги хочет так же, чтобы Чимин его гладил, лицом зарывался в кожу, волосы, вдыхал запах, чтобы тискал и постоянно носил на руках. И Юнги завидует не только Мидори, но и Чонгуку, потому что тот может спокойно подойти к Чимину, подставить ему свою голову и «погладь, хен», и Чимин гладит его длинные волосы, зарывается в них пальцами, ласково улыбается, треплет щеки. Чонгук смеется, и они чуть ли не в зубы целуются, и Юнги раздраженно хмурится. Он хочет быть на месте его кошки, на месте Чонгука и даже Тэхена, который тоже любит, когда Чимин его тискает, комфортит и любит. Юнги до остервенения тоже хочет, чтобы его комфортили. Юнги хочет быть котом Чимина. Но Юнги с виду весь такой независимый, сильный и «идите нахуй со своими обнимашками». И к нему никто не лезет: макнэ-лайн научены горьким опытом, а хен-лайн к нему никогда и не лезли. И Юнги и вправду все это ненавидит, все эти тупые нежности, подростковые ути-пути, сопли в сахаре, но сейчас почему-то так хочется побыть на месте этой Мидори — спать с Чимином под одним одеялом, есть из одной тарелки, ходить вместе в душ. Разве что в тапки ссать не хочется, а в остальном Юнги даже согласен на убитую корову, лишь бы Чимин был рядом. И он вроде как рядом, но Юнги хочется большего, хочется нежности, соплей в сахаре, подростковых ути-пути и обнимашек под луной, поцелуев под омелой и сладких селфи вдвоем на фоне цветущей вишни. И Юнги стыдно в этом признаться, он ведь бука букой, мрачный такой с виду, вечно в черном. Ему нельзя показывать свои слабости — макнэ-лайн сожрет его за это заживо, будет подкалывать до конца жизни и лезть к нему с поцелуйчиками и объятиями. А Юнги хочется только Чимина. Вот он и смотрит на всех раздраженно и фыркает Мидори прямо в ее лоснящуюся морду, мол, уступи уже а, по-братски, я же тебя от голодно-холодной смерти спас, пушистая ты жопа. Но Мидори лижет свою белоснежную шерсть и ей поебать на своего спасителя.***
Юнги топчется, Юнги медлит, вот он, тот самый момент, когда можно сесть рядом с Чимином, потому что на диване больше никто и не сидит. Можно потянуться и сказать, что устал, и словно бы невзначай положить голову Чимину на плечо, типа, «побудь подушкой, пожалуйста». А можно и вообще обнаглеть и устроить диванную подушку, жесткую и нахрен она тут нужна, Чимину на колени, мол, развалился тут, дай уже поспать. А еще можно потрепать его идеально уложенные волосы и похвалить — сегодня наконец-то дозаписали песню, хороша получилась, чертовка. Юнги работой доволен, но дел осталось еще много — склеивать, сводить, чистить, чертыхаться по ночам в студии. — Я пойду, хен, — говорит Чимин, напяливая куртку, и Юнги отворачивается к компьютеру. Момент упущен, и Юнги представляет, как Чимин кормит на ночь Мидори и ложится с ней спать. Он тоже хочет, чтобы его покормили на ночь и уложили в постель. Но Чимин уходит из студии, оставляя его работать, но работать не хочется — Юнги ложится на пустой диван, тычется лицом в еще теплое место, где минуту назад была задница Чимина, и тяжело вздыхает.***
У Мидори появляются котятки, и Юнги помогает Чимину их раздавать. Двоих раскупили по объявлению, одного забрал Хосок для старшей сестры, а еще один, весь какой-то неприкаянный, до сих пор не пристроен. — Может, заберешь, хен? — спрашивает его как-то Чимин. Тычет коробкой в лицо, на дне спит котенок. Такой же белый, как Мидори. И наверняка такой же вредный — еще будет ссать ему в ботинки, продолжая мамкино дело. — Нет. — Оставить себе что ли, — шепчет под нос Чимин. — Как думаешь, я смогу прокормить двух кошек? — Хэзэ, — отвечает ему Юнги, он сам-то себя прокормить не может, а вот Чимин молодец, Чимин заботливый, Чимин любит всех сирых и убогих, так почему он не любит Юнги? Наверное, потому что Юнги малоконтактный, не любит все эти тактильные сюси-пуси, и еще когда они только познакомились с Чимином, ему все это жутко не нравилось. А Чимин лез ко всем, обжимался напропалую с Чонгуком и Тэхеном, грел коленки Намджуна, целовал руки Джину, водил хороводы с Хосоком. Он и его пытался обнимать, но Чонгук с Тэхеном как-то схлопотали от Юнги по самые уши, и весь макнэ-лайн от него как-то мигом отстал, отлип, отсох. Поползновений больше не было, кроме сухих рукопожатий, и Юнги от этого так грустно и плохо.***
— Ты бы хоть валиком по одежде прошелся, — хмыкает Юнги, оглядывая темно-синий свитер Чимина — он весь в кошачьей шерсти. Взгляд невольно скользит вниз, на брюки, те тоже в шерсти. Руки в кошачьих царапинках, и Юнги невольно сглатывает — хочется прикоснуться, провести ладонью по выступающим ранкам, пожалеть. Залепить пластырем вон ту, самую длинную и глубокую. — Ты чего, хен? — удивляется Чимин, и Юнги понимает, что разглядывает его уже совсем бессовестно, и отворачивается. Почему-то краснеет.***
— Ты совсем не умеешь любить, — говорит ему Чимин, и Юнги током прошибает изнутри, он аж подпрыгивает. — Что? — Почему ты не плачешь над слезливыми мелодрамами? Над грустными песнями? Над душещипательными моментами в дорамах? Я, конечно, знал, что Бонсун будет с Минхеком, но теперь мне так жалко Гукду, особенно когда он наконец-то решил признаться ей в своих чувствах, но так и не признался, — Чимин обиженно дуется, смотрит на него из-под челки, нижняя губа дрожит. — Чимин, твои дорамы откровенно тупые, — Юнги размахивает руками в воздухе. — Ты ведь знал все спойлеры, когда начинал смотреть. К тому же Джису всегда играет третьих лишних. — Не всегда, у него уже есть какая-то дорама, где он в главной роли и девушка достается ему, — тянет Чимин. — Ну так хватит мотать сопли на кулак, — Юнги тормозит, заставляя себя замолчать. Он иногда грубит и не следит за языком, а впечатлительного Чимина обидеть проще некуда. — Ты все равно не умеешь любить, — повторят он, и Юнги снова дергает. — Умею, — злится он. — Не верю. — Тащи котенка, если еще не забрали, — я умею любить, — бесится Юнги, и видит, как озаряется лицо Чимина. Юнги котенка брать не особо хочется, но Чимин почему-то весь расцветает, светится, и Юнги уже не очень-то и жалеет.***
— Почему ты сегодня в тапочках, на улице ведь холодно? — Чимин нассал мне в кроссовок, — жалуется Юнги. Чимина передергивает, Юнги это почему-то жутко нравится. — Я как-то еще не привык, — Чимин закатывает глаза, — что ты назвал котенка в мою честь. — Как он там? Ты его покормил? А воды оставил? А корма? Им нравится, когда миска полностью заполнена едой и не видно дна, иначе они есть не будут. Ты поменял наполнитель? А то у моей Мидори на наполнитель этой фирмы вдруг развилась аллергия. Юнги фыркает — Чимин отправляет ему на ночь фотографии кошачьих консервов, проводит целый ликбез о когтеточках. И они вместе думают над тем, а стоит ли кастрировать Чимина. — Звучит жутковато, — признается Чимин и невольно сдвигает ноги, Юнги замечает и вдруг понимает, что не может отвести взгляд. — Но он ведь вырастет и будет метить территорию, он так и сбежать может на улицу, к кошкам. А если кастрировать, то у них потом будут проблемы с почками. Им нужен специальный корм. Я думал о том, чтобы стерилизовать свою Мидори — котят раздавать так тяжело, она ведь не породистая. Они молчат, долго думают, у них у обоих слово «кастрация» вызывает священный ужас. — Когда Мидори начала рожать, я так испугался. Она так громко мяукала, бегала за мной по квартире, будто хотела, чтобы я был рядом и гладил ее. Ну и сидел рядом с ней и трясся, каждую минуту названивал ветеринару. — Гладил ее? — переспросил Юнги, вдруг кладя голову на спинку дивана и смотря на Чимина. — Гладил, — кивнул он. — Погладь меня тоже. — Что? — И за ушком почеши. Хочу быть твоим котом, — Юнги говорит серьезно, не краснеет, не смущается и взгляд не отводит, отчего Чимин округляет глаза и откровенно пугается. — Я читал, что люди, которым некуда девать свою любовь, заводят котов, а те, кто хотят получать любовь — заводят собак. Ты ведь знаешь, у меня Холли, но живет у старшего брата. Чимин оторопело моргает, и Юнги наконец-то тушуется, потому что пауза затягивается и становится очень неловко. — Прости, — давит из себя он, отворачивается, собирается уже пересесть в рабочее кресло, когда его вдруг касаются за ухом и начинают почесывать. — Тебе ведь это не нравится… — шепчет Чимин, и у Юнги мурашки по коже, по затылку, спине, груди, он крупно вздрагивает. — Нравится. Сейчас нравится. Я завидую… — Кому? — Твоей Мидори, что вечно ссыт мне в ботинки, — Юнги слышит, как кожаный диван скрипит, когда Чимин пересаживается поближе, он ощущает спиной его тепло, — ты спишь с ней в одной кровати, ласкаешь каждый день, гладишь, няшишь, комфортишь. — Тоже так хочешь? — шепот у Чимина мягкий, мурашки от него крупные, болезненные, холодные. — Хочу, — признается Юнги, и чувствует, как Чимин кладет свой подбородок ему на плечо. Его щека касается шеи, а ладошка — бедра. — Надо было сразу сказать, — все еще шепчет Чимин, на этот раз в ухо, и его рука сжимает его бедро, крепко, больно, и Юнги вдруг краснеет. Выдыхает тяжело и устало и наконец-то открывает глаза. — Сказать что? Что завидую твоей гребаной кошке черной завистью? Чимин вдруг смеется, чисто, громко, прямо над ухом. — Хотя стоит признаться, что я завидовал не только ей, но и Чонгуку — его ты трогаешь чаще всех. И Тэхену, и Намджуну, и вообще всем. Ты всех любишь, касаешься, обнимаешь, и я всех их ненавижу, потому что они тактильные, а я злая бука. Чимин все еще смеется, на этот раз ему в шею, и Юнги дергает от мурашек, спускающихся от макушки до поясницы. — Просто ты же сам говорил, что тебе это не нравится, вот тебя никто и не трогает. — Знаю, — бурчит Юнги и широко распахивает глаза, когда Чимин целует его в шею. — Хочешь, теперь всегда буду тебя трогать? — он сжимает его бедро, ладошка переползает на внутреннюю сторону, пальцы касаются швов брюк и лезут вверх. — Хочу, — плавится Юнги и вздыхает, не так уж это и сложно — признаваться. — А еще хочу, чтобы ты тщательнее прятал мою обувь от Мидори, когда я прихожу в гости. Чимин хмыкает ему шею, и Юнги чувствует — улыбается. — Хен, — шепчет он, — я тоже завидую. — Кому? — Чимину. Юнги несколько секунд соображает. — Ты его гладишь и няшишь, да? Юнги закрывает глаза, конечно, он гладит Чимина, тискает его, прижимает к себе, носит на руках и позволяет ссать себе в кроссовки. Он, кряхтя, выползает в пять утра из-под одеяла, чтобы покормить мелкого засранца и поменять ему наполнитель в лотке. — Я тоже хочу, чтобы ты меня носил на руках и трогал, — говорит Чимин, и Юнги подскакивает, разворачиваясь, и обнимая его, крепко, буквально вжимает в себя. У него на плечах кошачья шерсть, и она лезет Юнги в рот, в нос, щекочет, хочется чихать, но он терпит, будто ему мало. А ему и вправду мало. И Чимин складывает руки у него на спине, между лопаток, и это так горячо, так мягко и нежно, что Юнги ведет, он с трудом сглатывает. Дышит шумно и влажно Чимину в шею и впервые в жизни ему все это нравится — делить личное пространство с кем-то другим.
