Always Somewhere

      Санкаст в летнем зное — размякший, разморённый, сыто-ленивый, словно богатый улыбчивый господин в цветастом многослойном тряпье, напившийся лучшей браги. Хмель наполняет хохот у таверн, проступает в лицах танцовщиц, сверкающих тёмными масляными глазами над газовой тканью вуалей, позвякивает, будто тяжёлый перестук капель медовухи о дно стакана, в их изящных браслетах на запястьях и лодыжках, когда под приглушённый перебор струн лютни они принимаются кружиться и гнуться, пока вечерняя заря выкрашивает просоленные стены в кармин, брызжет янтарём по мостовым и узеньким улицам. У Респена смешанные чувства по отношению к этому месту: и хорошего, и плохого здесь было поровну, но порой приходить сюда и сидеть в тени своей же статуи, всматриваясь в лазурную гладь моря, успокаивает, сглаживает острые углы воспоминаний, хоть в Эсперии есть тысячи более удивительных мест, чем маленький портовый городок, которые сотни ветров облетают изо дня в день. Но Флора, склонив голову ему на плечо, говорит: — С каждым разом этот город только прекраснее. Её голос, звонкая птичья трель, знаменующая новое начало, отзывается в груди болью, беспокойное сердце с удвоенной силой наседает на рёбра, но боль эта — сладкая, словно вызревшее на солнцепёке яблоко, нужная, чтобы унять тоскливый голод. Респен перебирает пальцами тугую изумрудную косу богини, со вздохом укладываясь щекой на её затылок. Однажды Флора попросила показать, что ему было дорого до инцидента в Бастионе Стихий, где и в каких уголках Эсперии его сердце наполнялось безмятежностью и лёгкостью, и ничего, кроме побережья Санкаста, не пришло тогда ему на ум, ведь это было место рождения, точка нуля, начало начал, несмотря на то, что безмятежность эта стала вьедливой горечью. Тогда прежний Хазард всё еще был с ним: смутным, безликим силуэтом внутри воспоминаний, застрявший в них и будто наблюдавший глазами Респена за радующейся богиней, которая так искренне восхищалась и Санкастом, и храбростью элементаля, когда он сумел всё таки приоткрыть кусочек своей истерзанной души. Прежний Хазард улыбался. Респен это точно знал — но лиловая скалящаяся тень, нависающая над зыбкой фигурой учителя, словно пасть морского чудища, ощущением предательства выворачивала грудь наизнанку, раскалывая кости, и тогда призрак того Хазарда криком требовал как можно скорее от него избавиться... А потом он действительно исчез, когда его место в «дорого», рядом с тёплой полоской песка и клёкотом беспокойных ласточек, вьющихся по кругу синими сполохами, заняла Флора — светлоокое божество весны и возрождающейся природы. И теперь Респен хочет дать ей знать, что осколки, которые они вместе так мучительно долго и скрупулëзно собирали после, ставили на место, скрепляя их объятиями и поцелуями, наконец соединились, что он больше не та разбитая тень самого себя, в пасмурные дождливые дни долго льнущая к нежным рукам и подолу воздушного платья, чтобы спрятать бессильные слёзы. Флора поднимает ладонь и гладит костяшкой согнутого указательного пальца по щеке: вверх, вниз, мягко нажимая. Респен тянется за прикосновением, но не успевает поймать: богиня вдруг вскакивает на ноги, гибкая, как тростинка, изящная, как цветок белой лилии, призывает одну из своих пташек и что-то нашёптывает той. Она особенно красива в этот момент, что кажется призрачной, сотканной из звёздного крошева и одуванчикового пуха, такой хрупкой... Всплёскивает внутри горячим, пылким до безумия — Респен любуется ей, и не может налюбоваться, затем немного робко улыбается этому ощущению — Флора научила его не скрывать чувств, и тоже выходит из тени статуи, отправляя к богине пару ветряных ласточек. Индиговые точки с радостным клёкотом начинают виться рядом, пока Флора не выпускает белую птаху и не подставляет пальцы одной ласточке, которая послушно зависает над ними в бесконечном парении. — Милый Респен, — Флора оборачивается, и в её жёлтых сияющих глазах, похожих на драгоценные камни, концентрируется особое ласковое выражение, которое обволакивает Респена целиком, будто тёплый кокон из золотых нитей, — твои ласточки куда-то зовут? — Да, — соглашается он, чуть смущённо переминаясь с ноги на ногу. — То место... я нашёл случайно. Там тоже очень красиво. Хочешь взглянуть на него? Флора кивает, подзывая свою Ветвь, а птицы, вновь воссоединившись, рассыпаются ещё на нескольких, чтобы с призывным кличем указать путь. Респен же ныряет в ипостась ветра, и они летят — над пёстрыми садами и лугами, над крошечными поселениями и замковыми башнями, пока внизу жемчужным морем не вспыхивает поляна, куда первым приземляется элементаль. Флора, спускающаяся следом, светится немым восхищением, но взгляда от Респена не отводит. Сердце подскакивает, принимается снова часто-часто биться, и Респен, окрылённый, делает шаг, протягивает к ней обе руки, раскрывая их для объятий, и счастье разбивает все мыслимые и немыслимые пределы, когда богиня соскакивает с Ветви и в прыжке настигает его, обвивая руками за шею. Респен гладит её между худых лопаток: кожа у Флоры — шелковистая, чуть тронутая светлым бронзовым оттенком из-за кипучего августовского солнца, с бледными, почти выгоревшими веснушками. И только в этот миг понимает: насколько их вынужденная разлука была невыносимой. Богиня отстраняется, заглядывает в глаза внимательно, открыто, доверяюще, и радужки её — целый солнечный океан, милостивый и любящий, а пятна расползающегося румянца будто алые кленовые листья. Теперь Респен гладит её по горячей щеке кончиками пальцев, впервые не избегая этого взгляда, в котором все чувства — нагие и первозданные, и берёт её ладонь в свою со всей бережностью. Богиня улыбается, укладывая вторую руку ему на плечо, льнёт ближе. Респен в ответ принимается легко кружить её среди крупных белых цветов, чей приторный аромат густым маревом висит в знойном воздухе. Флора звонко смеётся — звук похож на задорный перестук золотых монет, сыплющихся в фонтаны Санкаста на удачу, а потом прижимается щекой к груди, там, где заполошно заходится сердце элементаля. И Респен целует богиню в порыве необъятной нежности, которая с трудом помещается внутри: сначала в висок, потом в переносицу, и в конце концов — в губы, выпивая отзвуки её смеха словно живительную амброзию. От разломов и трещин не остаётся больше никаких следов.