Мой

Чуя любит одежду Осаму. Всю. Каждую первую вещь своего парня он мерил, а каждую третью — носил. Дазай чувствует себя фетишистом, всякий раз нервно сглатывая, когда Накахара расхаживает по дому не в своей, а в его одежде. Спит, значит, в его футболке, для выхода на работу ворует рубашку, в дни прогулок накидывает дазаевские олимпийки, а хозяину всего этого гардероба, даже порассматривать его спокойно нельзя? Весьма нечестно. Можно было бы повредничать, забрать у него все свои вещи, но рыжий ему так жестоко отомстит — мало не покажется. Лучше и не пытаться противостоять коротышке с характером карманного сатаны и личиком невинного ангелочка. Например, вместо того, чтобы найти себе пижаму или спальную одежду, Чуя будет спать вообще без неё… А за свои инициативы и приставания Дазай получит по лицу. Так и живём. *** — Осаму, есть рубашка какая-нибудь? Мне любую. Срочно. — Ну-у., — самоубийца строит из себя великого доисторического мыслителя, — белую ты стащил у меня вчера, бежевую три дня назад… Он наигранно тянет гласные, ибо хочет хоть немножко побесить, а Чуя готов поклясться, что у него дёргается левый глаз. — Осаму! Можно чу-уточку поживее? Я опаздываю! — еще немного и он начнёт в прямом смысле рычать. — Да бери какую хочешь, вообще-то… И тут Накахара всерьёз задумывается, какую он еще не носил. Похоже, что никакую. — Может эту? Стоп. Ты же в ней постоянно ходишь… — А в чем проблема? У меня все равно выходной, — Осаму только поднялся, вот же везунчик. Выходной ему устроили. — Заплатил ты своему Куникиде, вот и выходной, — пусть чувство гордости уже давно прошибло крышу дома и отправилось покорять Олимп. Пусть Чуя никогда не признается. Но он и впрямь хотел бы остаться сегодня дома… Просто, потому что этот бинтованный придурок здесь. Куникида бесит, какой-то подозрительный. А к Ацуши и поревновать не грех. Пусть знает. — Не моему. Мой тут только ты, солнышко. Чуя игнорирует «подкат», но он все же согревает изнутри. Хоть бы слышать такое чаще. — Вдруг кто-то из портовых прознает, что я ношу твои шмотки? Что я им скажу? Вопрос остается без ответа. Осаму, все еще сидя под одеялом, тихонько глотает слюнки, пытаясь не сойти с ума при взгляде на Чую. Когда он ходит в его вещах, Дазай с уверенностью может подчеркнуть — «мой». Рыжий выбежал за дверь, даже не попрощавшись. А обычно целовал перед уходом, труженик фигов, видите ли «на работу ему надо». Осаму поудобнее сворачивается калачиком под мягкой пуховой тканью. Отлично, Накахара может вернуться при первых сумерках, но это редкость. А может и далеко за полночь… Дазай будет скучать, правда. Не проходит и десяти минут, как входная дверь распахивается, открытая, кажется, с ноги, а в прихожей слышится раздраженный голос исполнителя: — Какое же счастье, что в нашем лифте есть зеркало! Мафиози несётся в комнату, переворачивает там все одеждные шкафы, находя свитер с высоким воротником. — Чтоб ты ещё раз мне свою метку… Ублюдок… — А что такое? — мурлычет Дазай, довольно улыбаясь. — Я тебе знаешь где метку в следующий раз поставлю?! Воображение суицидника рисует самые похабные шедевры, какие он только мог себе придумать. Он с трудом выбирается из них и концентрирует внимание на одном рыжем шляпнике, что сейчас стоит и, не стесняясь в выражениях, покрывает его семиэтажным матом. — Осаму, ты у меня неделю с синяком под глазом проходишь. Клянусь.