Зверь

Я никогда не хотел быть героем. Герои — это же в сущности люди, совершающие безрассудства во славу чего-то эфемерного, нереального, иллюзорного, те, кто рискуют собой почем зря, тратя свою жизнь на других, забывая о себе. И я не хотел быть героем. Не видел в этом смысла. Не хотел я спасать жизни чужих мне людей, балансируя на грани собственной. Не хотел. Никогда. Но когда я увидел, как он стоит, замерев, у открытой двери, как лунный свет выхватывает из темноты его перекошенное от ужаса лицо, как скрючились от страха пальцы на руках, как неловко пытается он отступить прочь, в эту секунду я уже ни о чем не думал. — Беги! Беги, черт возьми, беги! — я и сам уже бежал. Не помню, как съехал с холма в низину, как пронесся мимо тропы, я не глядел тогда ни вокруг, ни под ноги. Все, что я видел — это худой юноша в нелепой мантии, который стоял, словно кролик перед удавом, перед входом в туннель. Мне ли не знать, кто глядел на него из черноты под землей… — Беги!!! — заорал я снова, и он опомнился, развернулся, побежал. Дважды он наступил на собственную мантию, запутался в ней, чуть не упал, и в эту секунду я увидел, как зверь мягко выходит из своего укрытия. Его шаги были бесшумны. Он уже почувствовал запах человека. Желтые волчьи глаза неотрывно глядели на Снейпа в упор, и я заметил, как зашевелились мышцы под тонкой кожей, как он приготовился к прыжку… Я знал, что не успею обратиться и сбить его. К тому моменту он уже доберется до проклятого дуралея, решившего голыми руками поймать оборотня, перекусит пополам его хребет, а там… Не то, чтобы я успел подумать об этом. Просто я знал, что так и будет. Пару десятков футов этот волк мог преодолеть в три прыжка. А волк уже почувствовал запах человека, запах жертвы, запах дичи. Ремус всегда страшился наступления этого дня. Я знал, что не успею принять анимагическую форму, ровно как знал, что Сириуса рядом нет. Я не знал, где он, но понимал, что никто не придет мне на помощь, что сегодня здесь — только я. И тогда, кажется, я понял, в чем суть этого эфемерного «чего-то», ради чего люди становятся героями. Просто я был единственным, кто стоял между обреченным на смерть мальчишкой с сальными волосами и зверем, поглотившим на одну-единственную ночь в месяце моего друга. И у меня уже не было выбора. Я бросился наперерез оборотню. — Беги!!! — я и сам не узнал свой голос, впрочем, в ту минуту я не думал об этом. Волк обернулся на голос и движение, переключив все внимание на меня, дав тем самым Снейпу спасительные секунды. Боковым зрением я увидел, как он, сбросив мантию, бежит вверх по склону, цепляясь руками за тоненькие кустики облепихи. Оборотень теперь тоже заметил, что его добыча улизнула: он зарычал утробно, и снова повернулся ко мне. Теперь добычей был я. Несколько секунд мы стояли, глядя друг другу в глаза: его взгляд был яростным, кровожадным, янтарным. Зверь, поглотивший моего друга, не давал ему достучаться до разума их тела, он жаждал крови, и я отчетливо осознал, как глупо, как ничтожно променял я свою жизнь. Сириуса здесь не было, как не было передо мной и Ремуса, а я был всего лишь подростком, человеком, который стоял в десяти шагах от голодного до убийств оборотня. Я ни за что не успел бы обратиться. Монстр зарычал, готовясь к прыжку. Мне почему-то подумалось о последнем квиддичном матче, когда на последних секундах мы забили гол Когтеврану. Не знаю, почему. Монстр подобрался, готовясь к прыжку. И тут — я и сам не совсем поначалу понял, что произошло. Волк взвизгнул, словно от боли, закрутился волчком на месте, затряс головой… Меня не нужно было просить дважды, и я со всех ног бросился влево, под прикрытие замершей от чар Ивы. Теперь, чтобы добраться до меня, ему нужно было бы обогнуть дерево, и это дало мне пару лишних секунд, так необходимых для трансформации. Мысли путались. Я почувствовал волну тепла, прокатившуюся по телу, на долю мгновения я потерялся в пространстве, словно бы падал, а затем ощущение реальности вернулось, вернулось так остро, что я покачнулся. Теперь я мог видеть куда больше. Зрение, искаженное природой зверя, позволяло мне рассмотреть одновременно и тропинку к замку, и Иву, и темный проход под ней. Полная луна мертвенно-бледным светом освещала поляну передо мной. Снейп был уже далеко, почти на опушке, он тяжело дышал, однако продолжал бежать вперед и вперед, отлично понимая, что только это может спасти его жизнь. Волк взвыл и сильнее закрутился. И тут-то я наконец увидел, что спасло мне жизнь. Маленький серый зверек, длиной едва ли в десять дюймов, мертвой хваткой вцепился в холку оборотня, буквально прошивая насквозь зубами шерсть и кожу под ней. Питер, должно быть, держался из последних сил: его хвост качался из стороны в сторону, лапы скользили, и я уловил еле заметный запах звериной крови. Его крови. Вероятно, ему пришлось совсем нелегко. Волк бился и извивался, силясь сбросить с себя грызуна, скакал из стороны в стороны, катался по земле, но Хвост был Мародером, и кому, как не мне было знать, какая сила воли, какое упорство, какая невероятная решительность крылась за его на первый взгляд невзрачной внешностью. Кому, как не мне было знать, что это был за человек. Он ни на миг не ослабил хватки. Я бросился вперед, на помощь к нему, однако мне и самому пришлось огибать дерево, которое раньше было моей защитой, и в это мгновение оборотень все-таки смог сбросить с себя анимага. Обозленный, ослепленный болью и яростью, он буквально отшвырнул крысу, и Питер упал в пяти или шести футах от него, безжизненный. Как бы ни хотел я броситься к нему, сейчас я не мог, просто не мог этого сделать: издав ужасающий, поражающий своей яростью рык, волк обернулся к лесу, где между деревьев все еще виднелась фигурка Снейпа. Я наклонил голову и бросился на зверя. Но еще раньше, чем я успел настичь его, черная тень промелькнула на фоне луны, сбивая с ног оборотня. Вместе они покатились по траве. Я бы узнал этого пса из сотни, из тысячи… Сириус вскочил на лапы. Он утробно рычал, у его пасти выступила пена, глаза налились кровью, и я дернулся влево, в два прыжка оказываясь за спиной Ремуса и перекрывая ему путь к Запретному Лесу, замку и Снейпу. Я знал, что Блэк был не слабее оборотня, ровно как и знал, что не уступил бы этому волку и я. Мне думается, что Люпин нарочно отказался в свое время от спортивной карьеры, которую так сильно прочили ему все, кто видел, как он держится на метле, чтобы не дать себе в полнолуние стать сильнее, чем он был и без того. Возможно, в ту ночь это спасло мне жизнь — смог бы Питер выиграть мне время, будь его противник сильнее? Обошлось бы все, не реши для себя когда-то Лунатик, что он сможет победить своего доппельгангера лишь ослабив в нем то, что зависело от него? Вдвоем мы теснили волка назад, под землю, в хижину, где запирали его каждое полнолуние, оставляя самому сражаться со своими демонами. Бродяга рычал, оскалившись, а я угрожающе мотал головой, давая понять, что стоит нашему противнику сделать хоть шаг в сторону, и я не остановлюсь, чтобы нанести ему сокрушительный удар рогами. Оборотень тоже рычал, впрочем, скорее уже просто для вида, потому что он пятился, отступая. По его шее текла густая багровая кровь. Мне стоило бы забеспокоиться о том, не успел ли заразиться Питер, но, признаюсь, в тот момент у меня не возникло ни единой мысли об этом. И только сильно позже я испытал огромное облегчение, поняв, как нам повезло. Мы теснили его к входу в проход, и волк беспомощно клацал зубами, понимая, что не может броситься ни на одного из нас, поскольку второй не замедлит нанести удар. Он скалил зубы, как скалят их дикие звери, и все-таки шаг за шагом сдвигался назад, в туннель. Но, когда он уже был почти целиком в нем, он вдруг навострил уши, принюхался, весь подобрался. Я приготовился к удару. Однако именно в этот момент дубовая дверь заскрипела, и мы едва успели отскочить, чтобы не попасть под ее удар. Лязгнул замок. Я услышал отчаянный вой по ту сторону от преграды. Запоздало я понял — это Питер, очнувшийся и принявший человеческий вид, захлопнул магией дверь. Он все еще бормотал под нос какие-то заклинания, накладывая защитные чары, так хорошо освоенные нами за эти годы. Я тоже обратился назад, приняв свой обычный облик. Голова закружилась, и я грузно припал на одно колено, постепенно возвращая связь с реальностью. Обычно превращение проходило легче, но, вероятно, здесь вносила свои коррективы обстановка, в которой все происходило. У меня не было шанса нормально сосредоточиться. Питер стоял, привалившись к Иве: он был весь в земле, его руки и лицо украшали ссадины, но на нем не было ран, нанесенных когтями или зубами. Он слабо улыбнулся. — Ты цел, Джим? — я кивнул, не в силах подобрать слов. — Ты мне жизнь спас, Хвост, — со свистом выдохнул я. По моим венам бежал адреналин, пульсирующей струей бил в голову, заставляя тело дрожать от только что пережитого. А Питер, Питер лишь передернул плечами, словно говоря, что это совсем ерунда. Мне никогда не удавалось понять, что же было в его голове… — Надо идти в замок, — коротко кивнул он мне, и я огляделся, ища глазами Сириуса. Его не было. Он исчез также стремительно, как появился, растворился в ночи и темноте, однако, мне кажется, я знаю, где он был. Он бежал между деревьев Запретного Леса, бежал так быстро, как только мог, выплескивая все то, что сейчас, наверное, бурлило в нем еще сильнее, чем во мне. Мы возвращались порознь. Мне тоже нужно было растратить все то, что кипело внутри меня, и я обратился, на этот раз почти не почувствовав ни головокружения, ни слабости. Питеру же, кажется, наоборот надо было побыть в тишине, а потому он только покачал головой, когда я склонил передние ноги перед ним, приглашая усесться. Я не стал уговаривать его. В конце концов, он и сам отлично понимал, что именно ему было нужно, и я не мог лезть к нему со своими домыслами. Я встал. Луна, безучастная сука, освещала узкую тропинку, протоптанную к лесу, и звериным слухом я уловил, как бился в подземелье о стены и чары Ремус. Я сорвался с места. Что таить — я опасался Леса, будучи человеком. Сомневаюсь, что кто-то доподлинно знал имена всех тварей, что обитали там; поговаривали, в самой чаще находились болота, засасывающие человека в долю секунды, чудовища, в сравнении с которым боггарты казались домашними щенками, перевертыши, завлекающие случайных путников ласковой песней, а затем пожирающие их еще теплые тела… Только глупец не боялся Леса. От природы осторожный в зверином обличии, остерегался я его и будучи в анимагической форме. Но сейчас я летел через него, не глядя по сторонам и не оборачиваясь на звуки. Я скакал, словно за мной гналась гончая свора, я перепрыгивал канавы и пересохшие ручьи, вброд пересек реку, текущую, кажется, из ниоткуда и в никуда… Над моей головой я слышал крики растревоженных птиц. Я метался вправо и влево, я снова и снова уходил от невидимой погони, я бежал так, как не бежал никогда раньше, так, как не смог б пробежать больше никогда, проживи я хоть сотню лет и не состарься ни на день. Мне кажется, так бежит животное, обреченное на смерть. Я в ту ночь почти пережил ее… Деревья стали гуще, их стволы стали толще, и, гладкие и голые от коры, они колоннами Пантеона окружали меня, загоняя в угол. Я ускорился еще сильнее, отталкиваясь от крутого склона и перелетая расщелину, из которой торчали черные ветки кустов. Злодейка-луна скрылась за облаками, и, если бы не измененное зрение, я бы не смог различить вокруг ничего. Внезапно, точно из-под земли, передо мной возникло несколько маленьких белых фигурок. Взмыленный, я встал на дыбы, однако крошечные существа только задрали лица, глядя на меня, и я заметил, что у них не было ни глаз, ни носов, ни ртом. Казалось, кто-то просто разрисовал кисточкой камень. Потом, много позже, когда я вспоминал их, мне пришли в голову мифы о богах-кодама, о которых как-то рассказывал нам кто-то из преподавателей: кто знает, не были ли эти существа теми, кто когда-то вдохновил людей на истории о богах-хранителях леса? Черт его знает. Я никогда не был силен в такого рода вещах. Впрочем, в тот момент я и не думал об этом, я шарахнулся в сторону, огибая неизвестных мне созданий, и понесся прочь. За моей спиной я услышал не то звон, не то треск… Я и сам не понял, как это вышло, только я вывалился из Леса прямо на опушку, ярдах в трехстах от тоненькой ниточки тропинки, и в этот момент луна снова вышла из-за облаков. Я почувствовал невероятную, тяжелую усталость… Совсем близко, так, что, казалось, можно было коснуться рукой желтых огоньков горящих окон, я увидел замок. Величественный, он возвышался над Черным Озером, над Лесом, над валунами, разбросанными там и тут, и, должно быть, ему не было никакого дела ни до сумрачных древних деревьев в чаще, до созданий с нарисованными лицами, до волчьего воя там, под Гремучей Ивой. По телу пробежала волна тепла, и я снова почувствовал, что стою на двух ногах. Очки сбились и запотели. Я чувствовал себя невероятно маленьким, ничтожно крохотным, беспомощным перед мощью застывших за моей спиной стволов. Я был мальчишкой, впервые увидевшим Хогвартс, ребенком, на глазах которого горделиво гнул длинную шею дракон… Я всегда чувствовал себя уверенно, касаясь магии. Сейчас я чувствовал тот же трепет, который, наверное, чувствовала и Лили Эванс. Удивительно: я так привык думать, что отлично понимаю ее, что никогда не пытался в действительности понять ее, почувствовать, почему она с таким трепетом относилась к волшебству. Сейчас, кажется, я заново увидел ее. Зеленые глаза смеялись мне россыпью звезд, показавшихся из-за тучи, и я рвано вздохнул, пряча руки в карманы и опуская голову. Мне было стыдно смотреть в зеленые глаза звезд. Сам не знаю, почему. Школа спала. Я совсем не таился, заходя через парадный вход — сейчас для меня уже не имело значения, поймает ли меня завхоз или нет: кажется, за эту ночь я повзрослел на несколько лет. Впрочем, когда я вошел через высокую арку в крытую галерею, я заметил, что находился в холле не один. Меня ждали. Нюниус стоял, прислонившись к стене, все еще смертельно бледный, кажется, даже осунувшийся. Для него эта ночь тоже не прошла без следа. Его лицо блестело от пота, а мантия, вероятно, осталась там, у Ивы. Наверное, следовало бы найти и забрать ее, чтобы преподаватели и мадам Помфри не смогли понять, что Ремус был не один в Визжащей Хижине. Впрочем, это дело касалось только Снейпа, и эта мысль покинула мою голову столь же скоро, как и появилась там. На периферии сознания мелькнула еще одна догадка: вполне возможно, что это была единственная теплая мантия слизенинца, однако и на это мне было плевать. Эта ночь ничуть не сблизила нас, и я не проникся к нему ни граммом симпатии. Я все еще не знал, как он узнал тайну Лунатика, нашу тайну, зачем он пошел ночью к проклятой темнице, где волк изводил человека, почему он решил, что сможет справиться с оборотнем… Признаться, я не так уж и хотел уже знать это. Мне чудилось, что статуи смотрят на нас со своих постаментов. Черные глаза Снейпа блеснули, и он сглотнул. Я увидел, как дернулся его кадык. Он вышел вперед, и я остановился в десяти шагах от него. Сколько раз стояли мы так, друг напротив друга, глядя глаза в глаза? Кажется, мы так привыкли к этому, что не могли уже иначе. Только сегодня мы не тянулись к палочкам, как поступали всегда. А еще обычно между нами стояла девушка. Сегодня между нами застыла тишина. Я ждал, когда он заговорит, а он глядел, словно пытался разглядеть что-то во мне, что-то такое, что помогло бы собрать ему заново себя из осколков. И все-таки он нарушил молчание первым. — Зачем ты спас меня, Поттер? — мне захотелось рассмеяться. Расхохотаться прямо ему в лицо. — Ты идиот, Нюниус, — но я не сделал этого. Я лишь сделал шаг вбок, приваливаясь спиной к перилам лестницы, уходившей на второй этаж. Я ждал, что он скажет дальше. — Что ты пытался доказать этим? Зачем ты сделал это? — я открыл глаза, намереваясь высказать слизеринцу все, что я думал о нем, однако увидел Сириуса. Он стоял в дверях, растрепанный, с алыми пятнами на скулах, с расцарапанным плечом, заляпанной кровью рубашкой. Я хотел улыбнуться ему, сказать, что все позади, толкнуть в плечо, разделить с ним эту ночь, как всегда мы делили все на свете, вот только и улыбка, и слова, и движения замерли во мне, когда я поймал его взгляд. Бродяга глядел на меня отчаянно, почти безумно. Так, что я мгновенно понял то, что он хотел сказать мне. С минуту мы не разрывали зрительного контакта. Он дышал тяжело, и я легко различил легкий присвист в его дыхании. Так всегда бывало, когда он был на пределе: давала знать о себе астма, которую он никак не соглашался лечить. Мы смотрели друг другу в глаза, практически не моргая, не говоря ни слова, а в моей голове наконец-то вставали на места все совпадения этой ужасной ночи. По моим венам снова прокатилась горячая волна адреналина. Мне жутко, жгуче захотелось ударить Сириуса: ударить за Снейпа, который бежал вверх по скользкому склону холма, за Питера, чье тело безжизненно отлетело прочь, за Ремуса, по чьему хребту текла вязкая кровь. За самого себя, за те секунды, когда я глядел в желтые глаза оборотня. За его собственную глупость, жестокость, за безрассудство и детскую ненависть, за все то, что случилось в проклятое полнолуние у проклятого дерева, за все то… Я глубоко вздохнул, разжимая кулаки и отводя взгляд. Я хотел ударить его, но я не имел права винить Сириуса, в конце концов, ему было куда тяжелее, чем мне, и я не знал ни одной деталей, только факты. Я не ударил его, я отвернулся. Бродяга еще несколько секунд стоял на месте, а затем со свистом вдохнул воздух и опрометью бросился вверх по лестнице, перелетая через две-три ступеньки за раз и даже не подсвечивая себе дорогу палочкой. Только потом я понял, что, наверное, это было для него куда тяжелее, чем если бы я просто ударил его. Я развернулся, собираясь уходить. Я не готов был идти в башню. Впрочем, вряд ли сегодня хоть кто-то из нас бы вернулся в гостиные. Голос Снейпа нагнал меня, словно выстрел. Я остановился, стоя спиной к нему. — Ты не ответил! — я молчал. И тогда он заговорил снова. — Почему, Поттер? Почему ты вечно хочешь показаться героем, ты ведь мог просто оставить меня там, никто бы не упрекнул тебя! — и продолжил, уже тише. — Это из-за нее, да? Только ведь она все равно ничего не узнает, идиот, ты ведь не сможешь рассказать ей это! — его голос постепенно становился все громче, и в конце концов сорвался на крик. Я горько рассмеялся. Я так устал, Мерлин, как же я устал… — Да не ради тебя я это делал, придурок, — перед моими глазами снова и снова стояла его выхваченное из темноты лунным светом лицо, скрученные пальцы, перекошенный ужасе рот… Нет, дело и правда было не в нем. — Тогда почему? — его голос звучал на октаву выше, чем обычно. Я несколько секунд молчал, а он ждал моего ответа. — Мне нужно было стоять и смотреть, как ты умираешь? Как волк разрывает тебя на части? — я обернулся к нему, и мы снова стояли лицом к лицу. Как и всегда стояли раньше. Он молчал, нахмурившись. — Откуда ты знал, что он не тронет тебя? — в любой другой день меня бы позабавило его пытливое выражение лица, но не сегодня. Сегодня мне хотелось рассмеяться над его глупостью. — Я и не знал, Снейп, — не помню, когда последний раз звал его вот так вот, без издевки. — У меня не было времени придумать лучший план, вот и все. — Врешь, — он мелко замотал головой, и вдруг заорал, заорал, и крик его отразился от каменных стен. — Врешь, нет, ты врешь! — я почувствовал, как злость все-таки прорывается сквозь усталость. Он не мог поверить в то, что я говорил, потому что всегда был трусом. Трусом, лжецом, лицемером, и таким же он видел и меня. Он не мог представить искренность дружбы, преданность любви, не мог понять, что иногда ты делаешь что-то не потому, что что-то хочешь кому-то доказать, а потому, что у тебя нет другого выбора. Он никогда не испытывал чего-то настоящего, и поэтому не мог поверить в мои слова, ища в них подвох. — Вру? — я в два шага подлетел к нему, хватая за грудки, впечатывая в стену и приподнимая над полом так, что ему пришлось подняться на носочки. — Я вру? — вероятно, мое лицо перекосило, потому что в черных глазах поганого слизеринца я увидел страх. Впрочем, он всегда был всего лишь трусом. — Знаешь, в чем наше с тобой различие, а? В том, что тебе невдомек, каково это, заслонить собой кого-то. Какая разница, кого! Ты можешь смотреть в бездействии, как гибнет другой, — я наконец-то овладел собой, бросил его, отступая назад. Нюниус жадно хватал пересохшими губами воздух. — Только я не ты. Твоя смерть была бы на мне, что бы ты ни говорил. Я развернулся, стремительно уходя прочь, оставляя его одного. Я никогда не хотел быть героем. Герои — лицемеры, скрывающие под благородными порывами жажду признания, жажду славы, жажду благодарности. Корыстолюбцы, желающие, чтобы их поступок увековечили в истории. Я никогда не был героем. Я уходил прочь от человека, жизнь которого я спас сегодня, уходил, надеясь проснуться утром и понять, что все это было лишь сном.