Табу

Диана — табу. Любые разговоры о ней заканчиваются скандалом. Если не смертью. Атанасия знает это и молчит: боится сделать лишнее движение, жест — вдруг Клод снова дёрнется, как ошпаренный и сначала посмотрит на неё с какой-то — ты серьёзно? — надеждой, а потом родной ненавистью. Да, так привычнее. Клод ломается. Атанасия нужна ему. Он ненавидит её. — Лучше бы тебя никогда не было. Можно подумать, Атанасия просила рожать её. Избавились бы от плода да катились на все четыре стороны со своими любовью и счастьем! Как будто Принцессе самой нравится, что у неё с матерью одно лицо на двоих. Отстой полный. Такое чувство, что у Бога закончилась фантазия и так появилась Атанасия. Диана — дура. Атанасия пожелала бы ей смерти, если бы она и так не была мертва. Можно подумать, Диана желала своей дочке столько горестей. Как будто она хотела, чтобы Клод так презирал её родную плоть и кровь. Но не подумал ведь никто. Судьба танцовщицы и Принцессы с одним лицом на двоих трагична. Атанасия — дубликат бессмертная. Диана — божественная. Диана — оригинал. Атанасия — мерзопакостная пародия своей матери с дефектными глазами. — Принцесса, Вы сейчас так напоминаете Леди Диану, когда она была примерно Вашего возраста... Атанасия знает. — Клянусь, если бы не Ваши драгоценные глаза, я бы не различил вас. — А если я вырву свои глаза, тогда смогу стать мамой? Атанасия уже готова быть кем угодно. Лишь бы навечно попрощаться со своим треклятым бессмертием. Вот то ли дело Диана: пожила лет двадцать, "подарила" своего клона и сдохла. Принцесса завидует. Почившая танцовщица витиевато нарисует бурую ночь и безутешно плакать будет до утра, а вечером она точно забудет, что убила свою дочь рождением. — Я ненавижу тебя. Атанасия прикрывает проклятые глаза, и прозрачные струи стеклянных слёз катятся по её пластиковой коже, маленькими иголочками впиваясь в нежные щёки. Принцесса не кричит. Не злится. Она просто ненавидит свою мать: её любил Клод — безумно, если честно, любил; всё, что умеет Атанасия, Диана умела делать точно так же; в конце концов, у них одно, мать твою, лицо. Принцесса смотрит в зеркало и не видит себя. Она видит Диану. Сама Атанасия, вероятно, где-то глубоко внутри: за толщей вросшихся масок, старательных улыбок, тонких слёз, элегантных движений и двуликих слов. А может, кстати, нет никакой Атанасии вовсе и есть только Диана. Но неважно всё это, в общем-то. Да и как бы сегодня есть только Атанасия, а Диана умерла уже почти лет шестнадцать назад. Так что всё путём. Выше нос, Принцесса. Всё не так плохо: ненаглядная дочка может спокойно купаться в любимом золоте, чернильной роскоши, смехотворной заботе и пепельной любви, всего лишь теша утрату отца собой. Выгодное положение. И Атанасия улыбается так же, как и её мать когда-то; так, как умеет теперь только она одна в этом мире — нежно, непокорно, красиво-красиво. Родители так не поступают — уже даже при рождении бросают своих детей. Клоду, конечно, наплевать на дочь, но он, так-то, хоть жив. Чуда, кстати, не будет — Атанасия должна сама прогрызть себе дорогу. А Лукас, между прочим, сказал, что она похожа на счастливого человека. «Я похожа на маму, глупый Лукас». Принцесса смотрит на Клода и начинает чуточку понимать, зачем Диана родила её. Атанасия — спасение. Точно. Она была спасением для своей матери. Все признаки на лицо. Причём буквально, ха-ха. Зная Клода, Принцесса уверена, что танцовщице-Диане пришлось забыть, что такое свобода — а слушая рассказы Лилиан про маму, ещё даже маленькая Ати сделала вывод, что нрав у неё был сродни птице или тигру, — и для неё это было всё равно, что умереть. Что она, кстати, и сделала. Гениально. Диана явно не смогла вынести неволи и, похоже, решила освободиться любым способом. Только — пропади оно все — страдает теперь ни в чём неповинная Ати. «Дрянная девка» — не онемей тогда Принцесса от страха, точно согласилась бы с Клодом. Ещё и своих пару ласковых вставила бы. Хоть теперь Атанасия и понимает смысл своего рождения — легче не стало. Хреново так же, честно говоря. Помирать, как Диана, неохота, а делать больше нечего. Двуликие стёклышки в гордых глазах наивно обжигают глянцевую кровь. Атанасия хочет изменить судьбу. Жизнь с крылом на спине сложна. Диана бы точно не умерла, если бы знала как жить. Атанасия тоже не умеет жить, но умеет вертеться. В петле она, кстати, будет вертеться, если хоть раз проколется, что внутри у неё в общем-то совсем пусто. Шею неприятно обожгло, и в голове завертелось очередное «мама». Зеркала кажутся родными, а лицо вновь чужим. Ах, и Принцесса любить, кстати, не умеет — мамочкой Богом не дано.