Дом там, где

По окончанию уроков Ирука привычно задерживается. Горбится над столом, терпя мятное жжение в глазах от приевшейся проверки сочинений. Розовый за окнами, через которые совсем недавно выскакивали последние ученики, скользит по детскому почерку на бумагах. Это солнце успокаивает. Создаëт иллюзию сил. Он улыбается ему, засыпающе и безвкусно. В этом году широкое поступление новеньких, и Ирука трудится с двойным усердием. Он, конечно, любит свою работу. Любит вызванную ей усталость, сложности с учениками и простодушные улыбки ребят. Любит смотреть на их успехи и неудачи, наблюдать за их взрослением со стороны второстепенного героя и, отворачиваясь, мягкотело плакать от гордости. Любит, но свою придирчивую и раздражительную натуру примирить зачастую не может. На этот раз предметом его того самого раздражения и придирок становится он сам. Не успевает. Не соображает. Не соответствует ожиданиям. Выгибается в ноющей спине, уговаривая еë потерпеть — он обязательно уговорит Какаши на массаж. Их постель твëрдая и холодная, но с сильными руками, заученными волнами скользящими по загорелой коже, это теряет значение. Какаши поцелует шрам от давнего крупного сюрикена в середине позвоночника и укроет одеялом к тому времени, как Ирука уже, скорее всего, заснëт, пуская слюни на подушку. Без преувеличений. Умино постоянно отрицает, что делает это во сне, но Какаши и шаринган не нужно использовать, чтобы ночь за ночью лицезреть эту отвратительно-милейшую картину. Из-за растекающихся по древу напряжëнного мозга мыслей улыбка поддевает губы Ируки, но она за миг слетает с лица, когда затылок встречается с чем-то мягким и явно не имеющим право находиться здесь. Слишком знакомым и втайне ожидаемым, чтобы впустить в ход чунинские рефлексы. Ирука распахивает глаза и почти сразу же закатывает их. — Вспомнишь, блин... — Ой-йо, так Вы думали обо мне, Ирука-сенсей? — совершенно неудивлëнно тянет Какаши. Серебро его волос отливает ленивым розоватым блеском. — И давно ты тут стоишь? — Достаточно, чтобы понять, что тебе пора закругляться. — Я не могу, ты же знаешь. — Безудержно закрывая глаза обратно, Ирука ластится к стандартно-зелëному жилету незваного. Жаль, от Какаши ничем не пахнет, как в его излюбленных романтических книжонках, но Ирука всë равно немного отклоняется вместе со стулом, чтобы быть ближе. Возвышающийся за спиной Какаши смотрит, и его на всего треть открытое лицо даже с перевëрнутого ракурса очевидно взволновано. — Ты даже не заметил моего присутствия. Хотя я не подавлял чакру. Тебе нужно отдохнуть. Пойдëм домой. Последняя фраза звучит так сладко и заманчиво, что от воображения долгожданной кроватки и разделëнного на двоих редкого сна сводит голодный желудок. Но Ирука против того, чтобы быть не против этой затеи. Вместо ответа он красноречиво возобновляет работу. Пока солнце сегодня ещë цветëт, он зарубился словом сам с собой, что и не покосится в сторону выхода. Уходить для Какаши не велит, возможно, потому, что не хочет этого. Пусть и стоило бы. Его присутствие не мешает и даже подпитывает, но до поры до времени. В коридорах академии постепенно стихают безличные шаги и топот маленьких, разбегающихся по домам ножек. Во дворе, куда неизменно смотрит окно, одиноко раскачивается ветхая деревянная качель, на которую больше никто не приходит. Взамен «я скучаю» Какаши неназойливо нависает сзади, отбрасывая заботливую тень, кладя руки на плечи Ируки. Целует через маску корень его хвоста, губами расплетая ослабившуюся за долгий день ленту и пальцами ловя концы распавшихся волос. Умино читает одну и ту же строчку в тридцать девятый раз. Если кто-то и зайдëт, то пусть просто прикроет дверь за собой как можно бесшумнее. Ощущение наконец расслабляющихся волос пошло мурашками по хондрозным лопаткам. Натренированный игнорированием выходок Шикамару и Наруто с задней парты, Ирука держался стоически. Даже пометил пару ошибок в чьей-то домашке! Но все усилия зашагали по швам с треском запрещëнного приëма: Какаши отодвинул, как кулисы, его дубового цвета прядь и задышал возле ушной раковины. Приставучий кот, выпрашивающий кусочек рыбки. — Какаши. — М? Хатаке обвил его чувствительную шею бессовестно. Не так, как больше привык, не в удушающем захвате противника, а около нежно. Стул заскрипел, Ирука поддался. — Ты мешаешь, — с противоречущей сказанному благодарностью выдохнул Ирука, устраивая подбородок на крепком предплечье Какаши. — Неправда. Я ничего не делаю. Снисходительный смешок. Ирука покачал головой, тем самым пуще зарываясь в лечебные объятия. — Ты лезешь, — особенно любимым учительским тоном, от которого Какаши испытывает желание сдавить сильнее, как плюшевую игрушку, которую у них неделей назад выклянчил Наруто в соседнем с цветочным, принадлежащем Яманака, магазинчиком. — Не-а. Хочется от всего, кроме этого момента, отказаться, но Ирука с укусом внутренней щеки собирает скупые остатки ответственности в руки, которыми аккуратно разнимает объятия Какаши. — Я правда не могу. Прости, мне нужно работать. И Какаши не противится, отчего Ирука обиженно дует губы. Боковое зрение цепляется за то, как голова Какаши опущена, как поглаживания его сминают пригорюнившиеся листья одного из кабинетных цветов в углу средь пыльных учебных пособий. Хатаке понятия не имеет, что это за растение, но оно выглядит грустным. Наверняка должно было красиво тянуться разветвлëнными стеблями вверх, чавкая фотосинтезом, но по итогу безвозвратно теряло свои силы. Оно напоминало Ируку. — Тебе всегда нужно работать, — вполголоса роняет Какаши. — Даже тогда, когда на самом деле не нужно. — Ну, ты так же много пропадаешь на миссиях. Идеальная мы пара, да? — со светлой тоской лопочет Ирука, силясь раздавить стул своим утомлением. — У меня хотя бы есть относительная гарантия того, что я вернусь после рабочего дня живым. Какаши беззлобно усмехается. Спорить не с чем, правду сказал. Ирука взбивает волосы и стискивает их, чтобы сфокусироваться. Как только он берëтся за проклятую стопку непроверенных работ, то под очередным исписанным листком находит гораздо более маленький, гораздо более важный. «Отдохни, пожалуйста. Знаю, тебе кажется, ты не заслуживаешь этого, но знай и ты кое-что — я считаю, ты заслуживаешь и больше. Не задерживайся и возвращайся домой. Мне будет сложно заснуть одному, Какаши». Подложил, наверное, ещë до того, как Ирука обнаружил его присутствие. И вправду один из лучших ниндзя Конохи. Сколько бы романов Джирайи не перелопатил, но влиться в отношения для Какаши не проще, чем размахивать смертельными техниками, например. Так что идея с этой смазливой записочкой (от которой Ирука чуть не пискнул с позором влюблëнной школьницы) даже не его. Это было однажды. Они к тому времени только-только съехались и с горячими спорами установили первое расписание домашних обязанностей, на котором настоял, разумеется, Ирука. Какаши вернулся с миссии, когда тот уже спал (капелька слюны грозилась упасть с уголка губ). И спал глубже убитого. Поэтому Какаши, приспустив маску, позволил себе поцеловать его в рассечëнную шрамом переносицу. Вместо собственного сна он вытащил запасëнную под подушкой книгу и устроился на крыльце. Едва отворилась обложка, как на его колени, качаясь промеж лунных лучей, опустилась записка на скорую руку. «С возвращением. Прошу, не засиживайся долго. Ты устал и должен выспаться. В конце концов, завтра твоя очередь мыть полы, Ирука». Выходит, Копирующий Ниндзя Конохи копирует не только техники. — Лучше бы ты так отчëты писал, — уставше хихикает Ирука, а, оглянувшись, понимает, что один. Окно приглашающе раскрыто, поздний воздух выманивает свежестью и сонными звуками деревенской жизни. Ирука, в точности как любой из детей, которых он так ярко за это отчитывает, грузно переваливается за перегородку окна и отправляется домой, где пахнет собачьей шерстью и горелой едой (где о тебе кто-то думает). К ним домой.