Иная стрижка стоит бритья

— Почему, почему ты ушел, Дазай? — Рюноске знает, что спрашивать одно и то же без особой надежды на ответ, — глупо. И что это дурная привычка. И что он ничего этим не добьется, потому что Дазай тот еще придурок, а еще не станет рассказывать ему ничего, то ли потому что причины слишком личные, то ли просто чтобы его позлить. Но спрашивать не перестает в какой-то исступленной надежде, что Дазай все-таки объяснит, подпустит его к себе хоть на миллиметр ближе, позволит увидеть свои мотивы. Поэтому Рюноске плюет на свои принципы и гордость и задает один и тот же вопрос в стотысячный раз. Дазай всегда отвечает по-разному. Иногда шутит, иногда ускользает от ответа и загадочно улыбается, иногда явно кого-то цитирует. И этот раз не становится исключением. — Прическа у тебя больно дурацкая, — слышится в трубке непривычно серьезный голос Дазая. Рюноске замирает посреди улицы самым глупым образом — так и не поставив одну ногу на асфальт для следующего шага, а потом совершенно бесцветным голосом переспрашивает: — Чего? — Ну сам посуди, спереди длинно, сзади коротко, челка эта непонятная, седина, опять же… Ты никогда не утруждал себя заботой о внешнем виде, аж смотреть больно, — охотно поясняет Дазай. В его тоне проскальзывает скрытое довольство, которое явно указывает на то, что он издевается и получает от этого огромное удовольствие. Рюноске старается размеренно дышать. Так, как говорилось в дурацком буклете Хигучи о самоконтроле, который та приволокла после того, как он разрезал тринадцатый компьютер, и ненавязчиво оставила на его столе. Он, конечно, накричал на нее и еще долго показывал свое недовольство, но перед тем как выбросить, буклет все же просмотрел, сам не зная почему. А ведь был абсолютно уверен, что советы в нем дерьмовые и ни на что не сгодятся. Ан нет, пока что он не наорал на Дазая, значит, хоть как-то работают. Занятно. — Но ты же сам меня так постриг, когда привел в мафию, — сквозь стиснутые зубы напоминает он и чуть не ломает себе челюсть, когда слышит смешок на том конце провода. Дыша-а-ть. — Я просто вырезал тебе колтуны, а дальше понадеялся на тебя, — Дазай манерно растягивает слова, явно пытаясь подначить Рюноске на срыв. Рюноске пока держится и дышит. Как там было в той книжице? Тратить одинаковое время на вдох и выдох, чувствовать гармонию с окружающим… — Но мои надежды не оправдались, поэтому я ушел, — вот мерзавец. — Хватит держать меня за… — дыхательная гимнастика катится к дьяволу, он кричит в трубку и рефлекторно выпускает щупальца Расемона. Краем глаза видит, как в ужасе разбегаются прохожие, но ему плевать. А потом в трубке раздаются короткие гудки. Рюноске потрясенно пялится на умолкший кусок пластика и борется с отчаянным желанием раскрошить бесполезный аппарат — раз уж до собеседника добраться не получится. «Чертов Дазай! Держит меня за идиота со своими шуточками!» — Рюноске чеканит шаг так, что мостовая почти трескается под его ботинками, а складка между его бровей становится куда глубже Мариинской впадины. Люди пытаются как можно быстрее убраться с его пути подобру-поздорову, и он сам не замечает, как доходит практически до дверей универмага Нишинори. Универмаг Нишинори — самый крупный магазин в Йокогаме, в котором можно купить буквально что угодно. Гин просто обожает рассказывать, как случайно нашла у Нишинори приличную коллекцию метательных ножей всего за две тысячи йен, а Хигучи в ответ обычно говорит о любимых кандзаси с острыми наконечниками и детском батуте для младшей сестры. В общем, про это место он слышал часто, куда чаще, чем хотел бы. Универмаг пятиэтажный, и его фасад почти полностью защищен панцирем из сверкающих витрин. Рюноске без интереса скользит взглядом по сияющим товарам и уже собирается вернуться — нужный поворот он прошел пару кварталов назад — но тут его внимание привлекает… В стекле напротив Рюноске видит самого себя в обрамлении «лучшего набора кастрюль в Йокогаме», одного «миксера с очень удобной ручкой нежно-сиреневого цвета» и какой-то еще кухонной ерунды. И замирает. Потому что внезапно чувствует, как в голову начинают закрадываться предательские мысли, а великолепие «сзади коротко — спереди длинно — да еще и седина» внезапно начинает сиять чуть ли не ярче миксера со скидкой. Рюноске запрокидывает голову, молча пялится на равнодушное небо — бледно-зеленое, какое бывает только в Йокогаме — несколько секунд, вздыхает и позволяет своему телу сделать шаг внутрь стеклянных дверей. *** — Акутагава-сенпай, — Хигучи мнется, кусает губы, и Рюноске почти физически чувствует ее неуверенность, и его невыразимо это раздражает. Он начинает молиться всем известным богам, чтобы она испугалась его выражения лица и не продолжала, а еще параллельно вспоминает про дыхательную гимнастику, но не успевает хорошенько сосредоточиться, как… — Может ли быть так, что Дазай-сан… Ну… Знаете… Пошутил? — ее голос потухает словно старая расплавившаяся до основания свечка, а после ее слов остается еле уловимый запах дымка. Потому что Рюноске знает, Рюновске в курсе. Глупо было бы думать, что Дазай смог бы принять жизненно важное решение из-за чьего-то внешнего вида. Или что он рассказал бы Рюноске правду. Но он не может ничего с собой поделать. Не мог и тогда, когда слышал мерный шелест ножниц и шуршание падающих прядей. И тогда, когда шел обратно, невольно цепляясь взглядом за каждую витрину, которая ловила его новое отражение. Глупо? Да. Жалеет ли он? Пожалуй, нет. Все равно не смог бы успокоиться, да и в зеркало смотреть стало бы тяжеловато. Зачем ему лишние беспокойства, да еще и из-за внешности? Что он, будет как Хигучи прилипать к зеркалу чуть появится такая возможность, а потом удрученно охать весь день? Нет, спасибо, он обойдется. Поэтому он медленно вдыхает через нос и как можно более равнодушно бросает: — Ага. Хигучи, кажется, в шоке от его внезапной неагрессивности, поэтому она просто кивает и медленно отходит к своему столу с совершенно пустым выражением лица. Акутогава ловит свое отражение в оконном стекле и улыбается краешком губ. Просто так.