promising

Сяо закрывает глаза и слышит какофонию из хруста, сдавленного шёпота и мягкого липкого чавканья плоти, из которой вытаскивают копьё. Криков он не слышит уже давно: тьма подстроилась под бессмертие, стала вкрадчивее и хитрее. Сяо затыкает уши — но всё равно слышит её вздохи. Маска расползается сетью трещин, надавить немного — и хрупкий каркас проломится, выпуская наружу жалящую тьму. Сяо изо всех сил держится, держит лицо — буквально: прижимает ладони к месту, где под ней горящие щёки, пальцами обводит каждую выпуклость и щербинку, режет пальцы об изломанные края. Сяо не знает и не хочет знать, скольких он убил, скольких прошил копьём насквозь, скольких забил врукопашную, ослеплённый долгом и яростью. Сяо горько, обидно, давяще и противно — от себя самого, от сделанного, от гадкого ощущения в ладонях: так зудят вечные мозоли и так горит кожа, когда трёшь её под горячей водой на протяжении многих минут. Сяо кажется, что он гниёт изнутри, что ломается и срастается вновь — но неправильно: и уже не помнит того, каким он был изначально. Он — живое оружие, он — не личность и уж точно давным-давно не человек. Венти — единственный, кто видит его насквозь. Он узнаёт его снова и снова — сквозь оскал маски, до полуистлевших воспоминаний о свободе, о ликующем торжестве победы, о гордости за свою цель. Пальцы у него прохладные, касания — невесомые, и Сяо с закрытыми глазами нравится думать, что это ветер аккуратно снимает с него маску и ласкает опалённую кожу. Венти кончиками пальцев ведёт по его щекам, кладёт ладони на виски и прижимается своим лбом к его. Венти пахнет ветряными астрами, перезвоном бокалов и солнечным июльским полднем. Сяо вдыхает глубже и чувствует, как в груди что-то разжимается. Глаза Венти напротив — искрящиеся, ласковые и совсем немного грустные. Венти — живое воплощение свободы и её обещание, и, несмотря на напускную легкомысленность, несдержанные обещания он ненавидит всем сердцем.