telepatía

— Индия, значит. — Да, Индия, — Хосок привычно улыбается, но избегает зрительного контакта. — Гоа. — На сколько? — Месяц. — Здорово, — Юнги думает, что ни черта не здорово, и ни капли не пытается сделать выражение на лице менее походящим на поминальное. Хосок смотрит в окно и добавляет: — Пока теплее не станет, — кивает сам себе. — Понятно. Он видит, как младший заставляет себя молчать, чтобы не разразиться своими «да ладно тебе, я буду звонить, да ты сам не заметишь, ну ты же все равно не захотел бы», как ему некуда деть руки и всего себя. Юнги не хочет смотреть на это, поэтому тащит сигарету из пачки, которая лежит на столе, и себя на балкон. Он смотрит на первый снег и думает, что тепло станет не скоро. А Хосок немножко мудень. Юнги с Хосоком знакомит Намджун — и это вполне закономерно, учитывая то, что сам Мин не помнит, когда напрашивался к кому-то в друзья последний раз. Новых знакомств он не ищет, за старые особо не держится, а уверен только в себе и, может, в троих оболтусах, что время от времени попадаются ему на глаза. Что удивительно, так это то, как плотно этот шумный, вечно двигающийся и полный энергии парень укрепился в его жизни за короткое время. Типа, окей, Юнги на своём веку видел разных людей, и самые неожиданные из них оставались его друзьями даже после долгого времени (тот же несносный на первых порах Тэхен, что извёл все нервы своей панк-фазой), но обычно не сложно понять, скоро ли он забудет, как подписал новых знакомых в телефонной книге. А вот с Хосоком Юнги совсем ничего не решал: ещё при первом знакомстве младший пустил слишком много корней. Он пришел в его жизнь с чемоданами и шумным переездом, стал расставлять свою цветастую обувь в прихожей, скрупулёзно сортируя по брендам, с очень прозрачным намёком: мол, хен, потесни свои вансы. И ничего не оставалось, кроме как стоять с открытым то ли в возмущении, то ли в немом протесте ртом. Они договорились поработать над общим проектом, и Юнги не надеялся на многое. Мы такое знаем, мы такое проходили: подобных «общих проектов» с «ой, я тоже делаю музыку»-людьми у него на компьютере пару гигабайтов (должно было бы быть), но Хосок не такой. Хосок сразу назначил время и место встречи на той же неделе, и полез за чашкой на кухне Юнги так, словно всегда знал, где ее искать. А Юнги молча согласился с этим, ничего не спрашивая у довольного на вид Намджуна. Хосок, как оказывается почти сразу, дурной. С десятками историй — с учебы, с детства, с работы, со случайного супермаркета, мимо которого они проходят, когда гуляют на другом конце города. У него почти пугающие своей неожиданностью скачки в интонации, любовь к клубам и куча панамок разных цветов. И дело не в том, что Юнги не нравится, ему все равно — да и кто-то же должен интересно жить, но время от времени он склоняет голову набок, смотрит внимательно на Хосока, пока тот не видит, и пытается понять, что же он, черт возьми, думает. Как он терпит Юнги? Неужели Хосоку не хочется въехать ему каждый раз за кислое лицо на приглашение пойти выпить или посмотреть, как он танцует, за каждое «если ты хочешь, иди» и «мне без разницы». — Окей, Юнги-хен, какой фильм смотрим? — только улыбается он в ответ. Хосоку ведь есть разница, по нему видно. Ему нравятся выступления, клубы, одежда, танцы, сладкие химические газировки, чувствовать себя легко; он пытается избавиться от всего важного и тяготящего и думать о мире, как о хорошем месте. А Юнги весь обставлен грузиками, что не подняться с первого раза. Такой себе унылый, но довольный своей однообразной жизнью ленивый кот, которого тяжело впечатлить. И все же, Хосок остается с ним — все ждёт, пока сможет почесать под горлом. «Я буду тебе присылать все фотки», — так Хосок пишет уже из самолёта, и Юнги легко может представить его глупое растерянное лицо от отсутствия ответа, злорадно блокируя телефон после прочтения. Он чувствует себя очень сильным, когда не желает другу безопасного путешествия. А впрочем... Хосок ведь тот, кто слишком хорошо его знает. Поэтому он только ухмыляется и переводит телефон в режим полёта, пока Юнги, очень довольный своей независимостью, лезет смотреть получасовой анбоксинг техники. Когда Хосок не зовёт его с собой и уезжает вместе с кузеном в Индию, Юнги, по большому счету, не должно быть дела. Но что-то нехорошее оседает внутри, извивается, раздражает, и в итоге рушит привычный устрой вещей. Первую неделю он буквально выживает, не понимая, как было раньше без вылазок в кофейни с олдскульным хип-хопом на фоне, от которых Хосок просто без ума, без ужасного громкого смеха и без звонков в два ночи а-ля «хен, забери меня, ты же все равно не спишь». И даже его однообразные вечера перед экраном компьютера кажутся совсем не такими без фонового хихиканья над глупыми тиктоками. Ему не просто скучно, ему скучно смертельно — так, что Намджун спрашивает, не подкинуть ли ему работенку (это Намджун, который не отдавал Юнги ключи от студии, чтобы устроить ему выходной императивного характера, этот Намджун), а ответ Тэхена на вопрос «как дела» звучит для Юнги, как пересказ первой серии «Сплетницы»*. У Юнги из дел — обновить ленту инстаграма. Он не думает об этом, но действительно не может избавиться от назойливого ощущения, что ему чуть ли не впервые по-настоящему одиноко. А про извивающуюся было обиду вспоминается только при взгляде на подсвеченный кружок сториз. Хосок там такой, как обычно, — улыбчивый и яркий, и в какой-то передряге. За окном три часа ночи, идет начало второй недели затворнической жизни, когда Юнги совершает первую ошибку. Он лежит в кровати, бесцельно листая ленту, и не выдерживает — пишет в твиттер: «Я скучаю по источнику шума, мне нужно выпить, чтоб прийти в себя». Он подбивает подушку под головой и думает, что такая рефлексия отлично завершит его день, но экран неожиданно горит уведомлением о новом сообщении и мешает планам. «Очень мило, хен, я тоже скучаю». «Позвони по фейстайму, я как раз выпиваю». Окей, возможно, Юнги уже был уютно замотан в одеяло на манер кокона, с вычищенными идеально (от скуки) зубами и не собирающийся ничего пить — не мешать же пиво с ментолом. Вообще, он устал ужасно, и вторник ведь, официально худший день недели. Но Хосок не ждёт инициатив, и звонит, когда видит, что сообщения прочитаны, а ответа нет целую минуту. Он из тех людей, которые все ещё любят звонки, используют их по малейшему поводу и берут телефон в любой ситуации — хоть посреди толпы в клубе или в душе. Юнги включает свет и быстро откидывает одеяло, пока прогружается камера, но на видео он все равно появляется растрёпанный и слишком очевидный. — Ты чего, уже спать лёг, что ли? — младший, по всей видимости, сидит на балконе или террасе, и выглядит слишком довольным жизнью. Юнги не замечает, как фыркает себе под нос. Дуться в одну морду не весело. — Хосок, три утра в Корее, — лицо в экране хищно улыбается и парирует: — Вот как поздно ты по мне в твиттере страдаешь. — Заткнись, мистер Чип-и-Дейл-спешат-на-помощь, — Юнги немного тушуется, ведь не то чтобы друг был не прав. — Ты почему так быстро позвонил? — Соскучился, хен. Хосок обнажает все тридцать два и показывает ему высокие пальмы. В итоге Юнги так и не встаёт, чтобы взять выпивку, поэтому только наблюдает за немного пьяным Хосоком и его едва заметно замедленной речью. Младший редко пьёт (он дурной и так, как мы помним), но когда это происходит, у него есть два состояния. Одно, где он уверенный, расслабленный и с ужасно красным лицом, или то, в котором он резко погрустневший, уязвленный, жутко тактильный и сильно напоминает Микки* грустной моськой. Юнги, впрочем, сам превращается в хихикающее смущенное подобие себя, поэтому не ему судить. Он только поддакивает всем хосоковым «вот приеду я» и пытается не задремать. Юнги рад, что решился героически поныть в твиттере, ведь они начинают созваниваться почти каждый вечер, и его немного попускает от напавшей было хандры. Хосок все еще здесь, все ещё громкий, все ещё говорливый. Он в пестрых красках рассказывает, как борется со смертью, воплощённой индусами на байках, и их дорожным движением, а Юнги по привычке дает послушать новые биты и ноет про погоду. Все на своих местах, лайф гоуз он, обиды — не для братьев. Иногда они просто сидят каждый в своём со включённой камерой, и Юнги не стыдно признаться, что он наблюдает за Хосоком. В реальности он не большой фанат зрительного контакта. Ему действительно не комфортно поддерживать его даже с близкими людьми, да так, что иногда он не помнит, в какой одежде был тот, с кем он встречался. Но на экран телефона смотреть совсем не неловко. Хосок влюблён в Юнги. Это, правда, не новость, а обычная, рядовая мысль — на уровне того, что нужно купить рамен в супермаркете или поменять постельное белье. Не то чтобы Юнги не ценил чувства лучшего друга, но у него даже нет уверенности в том, что он это не выдумал. Признание произошло так нелепо и буднично, что его впору и забыть: Юнги действительно не помнит деталей. Они сидели в каком-то кафе, болтали ни о чем, когда Хосок в зеленого цвета панамке просто, под стать самому себе, не желающему думать о важном и тяготящем, обронил: — Ты мне нравишься. После секундной заминки, не успев сориентироваться, Юнги позволил ему так же быстро сменить тему на следующую, зажевать это в смол-токе и пойти дальше, никогда больше не поднимая этот вопрос. Это очень похоже на Хосока, который боится оказаться визави своим проблемам; у которого куча их решений, но пока они зубами не впиваются в ногу и можно от них убежать, он так и сделает. Вот Юнги и не создавал другу лишних дурных мыслей. Но теперь, глядя на Хосока с безопасной дистанции, на весь шестидюймовый экран, он замечает это. И чувствует себя странно. То, как Хосок смотрит, как слушает, мелкими кивками подбадривая продолжать, как он ждёт реакции на свои слова, — иногда у него все с лица можно прочесть, и Юнги не знает своего мнения по поводу этого. То ли расстояние между ними, что даёт отсрочку всему, то ли эти около интимные звонки в конце дня, но он не может не думать о том, что в голове у друга. Тот не выглядит жалобно влюблённым, вечно в ожидании чего-то, с большими глазами. Нет, Хосок, как взрослый мальчик, словно свыкся со своей симпатией. Но каждый раз, когда Юнги замечает его долгий взгляд, ему становится неловко от того, что он может прочесть его — словно забраться в чужие мысли. А он всегда уважал чужое личное пространство. Вторую свою ошибку Юнги совершает тогда, когда не вешает телефон сразу, как только понимает, чем занимался немного разморенный, запыхавшийся Хосок, что отсвечивает легким румянцем на камере. — Блять, Хосок, ты в гробу телефон возьмёшь, — друг по ту сторону весело смеётся. — Стой, у меня есть мем для тебя. Он присылает ему картинку с ядром и «чу»* в конце, Хосок снова смеётся и отвечает, что взял телефон, только чтобы заценить лицо Юнги, который понял, что происходит. Повисает неловкая пауза, где Юнги и осознаёт свой проступок: о чем им теперь говорить? А потом смотрит на Хосока и зависает. У того темные маслянистые глаза, скользящий вверх-вниз по экрану взгляд и нет улыбки, которая полминуты назад давала надежду, что они забыли этот инцидент. Юнги часто облизывает губы, замечая, как его сушит, пока разговор никак не завязывается дальше. Он ловит себя на мысли, что точно знает, о чем думает Хосок. От этого по спине бежит разряд, и он с ужасом чувствует, как внизу становится тепло, — просто осознание того, что с ним теоретически может делать его друг в своих мыслях, резко взводит Юнги до предела. — Хен, я, наверное, пойду, — в итоге выдыхает Хоби после затянувшейся паузы. — Стой… подожди. Юнги не знает, зачем останавливает его, он не знает, чего хочет, — а даже если, допустим, это ложь, и он знает, то никогда в жизни не скажет этого вслух. Но тем не менее, позволить такому Хосоку просто уйти… у него не получается. Его сердце заходится в быстром ритме, пока вокруг становится жарче. Кажется, Хосоку впору возвращаться с Индии. — Хен… — Хосок с экрана смотрит очень внимательно. Юнги косит взгляд вбок, поворачиваясь профилем к камере, закусывает губы и пытается думать. В голове пусто (только Хосок). Он идиот. — Я хочу продолжить, — голос Хосока звучит словно не из динамика его телефона, а прямо внутри головы. Боже, это же безумство, никто так быстро не проваливается в ущелье. Всегда есть какие-то знаки, какие-то обходные пути, всегда ещё можно что-то спасти. Юнги приходится посмотреть на друга, чтобы убедиться в том, что тот не шутит, но тот только поправляет пятерней влажную челку и тяжело дышит. Сейчас они либо сведут все к шутке, либо… — Продолжай, — голос Юнги куда более сдавленный, чем он сам ожидает, и он не может поверить себе, когда после короткого удивлённого взгляда хосоковы глаза прикрываются, а он сам откидываешься сильнее на спину. Ракурс немного сползает, и Юнги отлично видит острую челюсть Хосока и то, как двигается его кадык на неожиданном стоне. Юнги думает, что Хосоку подходит быть громким в постели, и хочет провалиться из-за этой мысли. Он не видит, что делает Хосок, но от каждого нового хриплого выдоха или, ещё хуже, тихого стона, ему хочется зажмурится из-за того, как ярко реагирует его тело. Он не двигается, но знает, насколько возбуждён, и он… немного смущён. Но стоит ему подумать, как Хосок терпит его, просто наблюдающего с экрана, с такими же тёмными зрачками и сбитым дыханием, когда тот резко смотрит в телефон более осознанно и говорит: — Хен, ты тоже можешь. И это все, что сдерживало Юнги в пределах того, что он считал бы разумным. Он позволяет Хосоку решать, даёт ему вести, потому что сам не хочет. Юнги забывает о любых вещах, не способный сдержать тяжелого выдоха, когда проводит по стволу синхронно с тем, как двигается рука Хосока в кадре. Он слышит странный причмокивающий звук и понимает, что Хосок пытается не дать слюне вытечь из приоткрытого рта и запачкать его подбородок. Мысли Юнги заплетаются сами об себя, и в паху тянет сильнее. Зачем-то, сквозь туман возбуждения он спрашивает: — Так хорошо? — Очень хорошо, Юнги-я. Юнги хочется слышать голос Хосока, своё имя, им произнесенное, он хочет задавать глупые вопросы из порно и хочет, чтобы его хвалили, но он затыкает себе рот, потому что это — чересчур. Это слишком, так он думает, когда кончает от того, что Хосок стонет его имя особенно чувственно, и почти отрубается на пять минут. Юнги ворочается большую часть ночи и засыпает только к утру — ему иррационально сильно хочется физически почувствовать присутствие Хосока. Чужими руками в своих волосах, рукой, закинутой на пояс, вздымающейся грудью за спиной — хоть как-то. Утром по уровню злодеяний Юнги чувствует себя мало не царем Эдипом, так же не имея контроля над ужасной и великой Судьбой. Ведь с Хосоком Юнги совсем ничего не решал: ни когда тот великим переселением лошадей заявился на порог его жизни, ни когда он сам с разбегу мультяшно падал в ущелье, выстанывая метания душевные (и чужое имя). Следующие два дня Юнги бегает от своей маленькой смерти: и от оргазма, который разделил с лучшим другом, и от микроинсульта — Хосок оклемался очень быстро и уже заваливал его фотографиями. А у Юнги осознание только наваливается: кибер-секс, черт его дери, с лучшим другом, вот, что с ним произошло впервые. Ему по-дедовски хочется обвинить во всем проклятый интернет да технологии, но потом он вспоминает собственные реплики и почти блокирует Хосока в мессенджерах — от греха да подальше. Юнги, вообще, сложно растолкать в эмоциональном плане. Он не глупый, честно, но ему всегда нужно было немного больше времени в эмоциональном плане, чем остальным. С его любовью решать все рационально и холодной головой, выработалась привычка раскладывать все по полкам. Он всегда вертит ситуации с разных сторон, как ребёнок снежный шар, пока не надоест. Только на третий день Юнги наскребает эмоционального ресурса на то, чтобы ответить Хосоку. Когда они созваниваются, все проходит так, будто ничего кардинально необычного между ними не случилось, но каким-то образом Юнги понимает: Хосок думает, что он жалеет. И ему стоит разубедить друга, поговорить нормально. Даже если ему нужна пауза, надо сказать Хосоку об этом, Хосок поймёт, он его знает. Но… Юнги просто всегда нужно было немного больше времени. Гриффиндор бы не гордился им: несколько дней Юнги сидит взаперти своей квартиры и обрабатывает свои чувства и мысли по новой. Он думает о Хосоке заново: о его глупом смехе, разноцветных панамках, танцах, терпении, о длинных пальцах — о боже, — о тонких ногах, которые, тем не менее, возвышают Хосока над Юнги. И понимает чуть больше, чем понимал до этого. А ещё, Юнги не знает, чего Хосок перед отъездом подсыпал в его упаковку с чаем, но его полумертвое либидо брыкается так, что когда Намджун интересуется новым треком с Хосоком, он случайно роняет: — Одна головка хорошо, а две… Намджун спрашивает, как давно он трахался, а Юнги хочется заявить, что неделю назад, с Хосоком. Но и то правдой бы не было. Чертов интернет. В конце концов, в один вечер Юнги напоминает себе, что он фанат слов — тексты, вот, для треков какие, и садится писать Хосоку сообщение. Мол, чувак, я пока не определился с ощущениями, но мой хуй да, так что извини, что не сразу решил поговорить об этом. Он быстро отправляет, идёт переслушать финальную версию инструментала для их песни, чтобы отвлечься. Ему не о чем волноваться, на самом деле. Хосок — его лучший друг, он нравится Хосоку, Хосок ему — вроде как да, разве что с этим нужно свыкнуться, что может пойти не так? В ответе через полчаса Юнги читает: «Да у тебя на лице все написано, я знал, что нужно было просто ждать :)». Юнги удовлетворенно фыркает. Какой же Хосок мудень. — Вы, блять, меня не ждали или что? — Хосок сквернословит на снег, как только они с Юнги выходят из аэропорта, и делает это немного громче, чем стоило, потому что какая-то девушка, знакомая с его творчеством, напрашивается на фотографию. Юнги на это закатывает глаза, очень глубоко внутри радуясь тому, что все наконец-то на своих местах, садится в такси и натягивает шарф по нос. Хосок оставил своего двоюродного брата в Индии и вернулся к Рождеству, пробыв за границей чуть больше месяца. Тепла он, очевидно, не дождался, пыхтя, что по родине сердце тянет, ни грамма не палевно играя бровями. Давать им волю в таком смысле на этом этапе означало просто стать друзьями с привилегиями: теми, которые отвратно шутят днём, а вечером сидят без одежды со включённой камерой. Юнги, честно говоря, не знает, кто они теперь друг другу, но точно знает, что компромата на друга у него достаточно на случаи, когда он берет с собой Микки в гости и не предупреждает, что вансы, все же, лучше спрятать. Хосок загружает чемодан в багажник, садится у окна и просит водителя ехать. Не проходит и пяти минут привычных пейзажей, как он перемещается на середину, ближе к Юнги, и ухмыляется краем губ, глядя вперёд. Юнги продолжает рассматривать мелкий снегопад в окне, когда чувствует, как осторожно, нехарактерно боязно Хосок кладёт свою голову ему на плечо. Юнги, никогда не готовый к физическому контакту, делает большие круглые глаза, когда смотрит на это действо у себя под боком. Чужие волосы лохматятся, цепляясь за шарф, губы надуты, а сам Хосок дергает собачку куртки. Такого трепета перед касаниями Юнги не ощущал даже в подростковом возрасте. Он выдыхает, чувствует, как довольно мурлычет все внутри без явной на то причины, и берет Хосока за руку, переплетая длинные пальцы со своими. Он чувствует себя правильно, когда они едут домой.