Герою нужен герой

Голос зовёт, но не так, как это делает друг. Не терпеливо и по-доброму — тихо и торопливо, словно куда-то спешит и не потерпит чужого промедления. После шёпота срывается на крик, заставляя заткнуть уши. После понять, что руки крепко связаны и пошевелиться, как бы ни хотелось, не получится. Серёжа не может не слушать чужие речи, на задворках сознания понимая, что этот голос принадлежит ему самому. Он пробирается под кожу и оставляет, Серёжа чувствует, чёрные пятна, которые невозможно будет после отмыть. Они срастаются, становятся с ним одним целым, если ещё им не стали. Две сильные руки хватают его за горло, но он не кричит: знает, что гостя видит только он — специфика психопатов. Молчит, жмурится и ждёт, когда всё пройдёт. Но ни хрена не проходит. Как он так мастерски проебался — Серёжа думать не хочет, потому что легче придумать план побега из этой стерильно-белой дыры, чем новые оправдания своим мастерским проёбам. Знает он точно одно: был бы не один, сейчас бы здесь не сидел, как зверь в зоопарке, и не чувствовал спиной чужие скользкие взгляды. Он прекрасно знает, кто нужен ему сейчас. Кто нужен был тогда, в офисе, чтобы избежать горького поражения против тех трёх сопляков. Надо поторопиться запомнить чужой образ, пока тот, кому он ещё не дал имя, не занял полностью его разум и не стёр воспоминания. Серёжа знает, что с ним кто-то был. По крайней мере, был вплоть до того момента, пока напротив себя он не увидел собственное безумное выражение. Когда из глубин памяти всплывают знакомый прищур и холодный взгляд, хочется зарыдать. Потому что он прекрасно знает, что он не придёт. Даже если Серёже очень хочется. Волков. Олег-чёртов-герой должен вытащить его из этой ямы, как делал всегда, пока был. Он сдержанно хмыкал и позволял себя обнять, чтобы через несколько мгновений обхватить чужую спину в ответ. Благодарности Волков не любил, но считал их в поцелуях. Потом крепко целовал в ответ и — Олег, блять, колется — обещал, что сбреет щетину. Когда она щекочет бледную кожу серёжиного тела в ключицах, около впалого живота, спускаясь всё ниже, Разумовскому ворчать нет времени. Слишком холодно, колюче и жарко. Он улыбается и смотрит в стену, пока чёрные руки не свёрнут ему шею. Он чувствует их холод и считает минуты. Хочется верить, что Олег придёт, но Серёжа не сумасшедший: он знает, что Волков не сможет. Даже если Серёже очень хочется. И просит голос сдавливать шею сильнее. Доктор, лицо которого высовывается из-за стекла каждый раз и с участием осматривает особого пациента, вызывает зуд в руках. Хочется показать, чего Серёжа стоит. Но пока чёрные руки держат за плечи, а низкий голос куда-то зовёт, этого сделать не получается. А доктор, небось, думает, что он — очередная амёба, которая не способна и двух слов связать, хотя пару дней называла себя гением и спасателем петербургских задниц. Хочется выть. Здесь он надолго. Один. Без Олежи. * Когда он слышит что-то похожее на знакомую фамилию, забытую временем и стёртую огненным песком, мозг не верит, и он продолжает смотреть от скуки перед собой. Ведущий упорно что-то диктует, и сигнал телевизора пищит, словно устройство сейчас взорвется, и Олег вдруг понимает, что не мог ослышаться. Даже с дурацким акцентом и телевизионными помехами он знал эту фамилию лучше, чем знал кто-либо ещё. Говорили про Серёжу. ⠀ Беглый взгляд, чтобы не подавать вид интереса, обращается к коробке с монитором, на которой, в подтверждение собственным догадкам, высвечивается родное лицо в ссадинах и крови, с улыбкой взирая на тех, кто теперь держит его за решёткой. Смотрит так, потому что знает, чего сумел добиться, чего хотел, что победил. Что теперь не он чумной доктор — весь Петербург теперь он. Он сумел посеять семя раздора, которое пустило корни в сердца горожан, готовых продолжить дело пойманного героя. Когда диктор в последний раз, но особенно уверенно говорит «господин Разумóвски», кадык непроизвольно дёргается, и Олег смотрит так, словно видит Серёжу вживую: жадно и пристально, пытаясь запомнить каждую деталь в чужом лице и убедить себя, что это не ошибка. Ладонь сжимает собственное колено, и Волков порывается из укрытия — на свежий воздух. На нём лучше думается. И легче сбежать. Опять Серёжа проебался. Надо спасать. * Когда по стеклу привычно бьют три раза в попытке завладеть вниманием, Серёжа вздрагивает от неожиданности и поднимает взгляд на белый потолок. Видит своё отражение со взглядом чернющих глаз и улыбается. От доктора его уже тошнит. У него, кстати, тоже есть борода. Только противная. И сам он весь противный: Серёжа не чувствует, но уверен, что пахнет от него таблетками и чистотой. Слишком накрахмаленный доктор пришёл слишком поздно. Чёрные руки обретают материю: Серёжа чувствует, как острые когти впиваются в бледную кожу. Даже противный доктор уже не сможет помочь. Стучат вновь, но Серёжа не поворачивается. Задрал он, как его? Вениамин хренов. После небольшой тишины, хотя Разумовский чувствует собственное дыхание, за стенкой чуть слышно и нетерпеливо, прямо как голос в голове, выдыхают. — Доброе утро, Сергей. Сегодня на вас никаких жалоб — рекорд. Как вы себя чувствуете? — От них бы ничего не осталось, я же их предупредил. Иначе бы как? А у меня всё прекрасно, если не считать того, что меня нагнули в моём же офисе. Вы же слышали? Серёже почему-то кажется, что за стеклом улыбнулись. — Думаете, у них получилось? По вам не скажешь, что вы расстроены, Сергей. — Я добился того, чего хотел. А если они не хотят благодарить, пусть разбираются с проблемами сами. Следует тишина, и Серёжа пытается не выдать удивления от того, что доктор так долго с ним задерживается. Минута двадцать три секунды. Вот, сколько длится обычный приём. — Удивительно, как такой сопляк может держать в страхе весь Петербург. — Удивительно, как доктор ещё ходит с языком. Я бы вам его оторвал, — Разумовский облизывается и чувствует неописуемый восторг от разговора с кем-то настоящим. — Вы хотели сказать: «поджёг»? — А вы успели ознакомиться с моим делом. — В самолёте мне было нечем заняться. Серёжа улыбается и поворачивает голову, потому что знает, что доктор — не доктор. Взгляд голубых глаз встречается с чужим. Хочется улыбнуться, но получается слишком криво. — Ты!.. — Я, кажется, сказал что-то не то? Что с вами, Сергей? — нахальная улыбка в ответ. Он был бы отличным актёром. Таким, что сразу в Голливуд можно. Потому что в Петербурге даже самые талантливые не к славе, а к бутылке по итогу тянуться будут. — Ты как… Это невозможно! Ты что здесь забыл? Голос на миг ломается, потому что Серёжа слишком удивлён. Ему вполне было достаточно чёртового-самого-себя глюком. Второго не надо. Только не его. — Полноте паясничать! Не забыл, а пришёл сопроводить: собирайтесь на осмотр, вас ждёт главврач. Говорит, вы постоянно с кем-то разговариваете. Серёжа щурит глаза. Нет. Точно он. Слишком хорошо он запомнил его, чтобы перепутать. Даже когда чёрные руки сдавливают шею. Даже когда кислорода перестаёт хватать, и глаза мутнеют, он в состоянии отличить чёртового его с прищуром и браслетом, который он никогда не снимает, от всех остальных. — Ты живой! Ты ведь глюк, Волков, чёртов ты покойник! — Видишь, Лиличка, — мужчина пожимает плечами и виновато смотрит на девушку рядом. Та хлопает глазами и ничего не понимает. Стажёр, видимо. — А ты хотела в одиночку с ним общаться! Так нельзя, Лиличка, он ведь решительно опасен. Хорошо, что я вам встретился, не так ли? Мужчина не ждёт ответ и продолжает так, словно сумел, наконец, войти в роль: — А вы? — он обращается к Разумовскому, — Собирайтесь, я вам говорю. Серёжа дрожит. Он появляется тогда, когда Серёже очень хочется. Он не хочет понимать, откуда он только вынюхал, что Разумовский проебался. Хочется оставить это в тайне и провозгласить где-то в мыслях его своим героем. Парень придвигается ближе к стеклу, почти вплотную, что отпугивает девушку; она, ёжась под чужим взглядом, отходит назад. Всего лишь стекло. Только стекло отделяет его от Серёжи. Потому что преграды были всегда. — Лиличка, можешь идти. Пожалуй, ты только больше напугаешься. Она кивает и улепётывает так, что только пятки сверкают. Боится представить, что Разумовский может сделать с милым доктором, но своя жизнь оказывается дороже. Дороже жизни красавчика-доктора. — Ты ведь сдох, Волков. Ты бессмертный? — Восстал из мёртвых, чтобы спасти твой зад. Собирайся, живо. Или хочешь ещё полечиться? Мелькает широкая улыбка, и ладонь опускается на стекло. За ней следует чужая. Серёжа продолжает чувствовать холод, но под взглядом голубых глаз по телу разливается тепло. Даже через ледяное стекло, которое обжигает раны на ладони. Отдёргивать не хочется. Голос в голове сдавленно хрипит и ругается, но уступает; чёрные руки спускаются с шеи на спину, и Серёжа чувствует кровавые полосы, но пропадают. Надеется, что навсегда. — За это я тебя и люблю. Даже если ты чёртов глюк. Я же сошёл с ума! — Тебя ни одна зараза не возьмёт, Серёж. Разговоры позже, ты слышал? Готов? — С тобой хоть на край света, придурок. Когда руки освобождаются от белой ткани и — блять, как будто матросы узел завязывали — Серёжу стискивают в объятиях. Таких крепких, что после нескольких голодных ночей Волков его может сломать. Серёжа лукаво улыбается и шепчет, не в силах пока полностью осознать происходящее: — Чем докажешь, что не глюк, Волков? — Заткну твой рот, понял? И Волков затыкает.