Откровение в глазах змеи

Тени в каменном коридоре уже сгущались, предвещая скорый ужин в Большом зале. Гермиона возвращалась с прогулки с легкой, почти невесомой улыбкой на губах. Было что-то простое и приятное в этих бесцельных блужданиях по территории с Роном, в их спорах о квиддиче, которые ни к чему не вели, в его неуклюжих шутках. Она даже не заметила, как задержалась. Воздух в коридоре изменился. Он не похолодел и не сгустился — он замер. Замер в почтительном, животном ужасе перед тем, кто появился из ниши у статуи Грифиндора, будто сама тьма приняла облик юноши. Том Реддл. Он не вышел, он материализовался. Безупречная форма, гладкие черные волосы, классические черты лица, которые могли бы принадлежать ангелу, не будь в них этой леденящей душу статичности. Но глаза… глаза горели темным, почти алым огнем. Он был спокоен. Слишком спокоен. Это было затишье перед ураганом, который вырывает деревья с корнями. Гермиона непроизвольно замерла, ее легкое настроение разбилось о его молчаливый взгляд. — Где ты была? — его голос был тихим, шелковистым, обволакивающим, как яд. В нем не было вопроса. В нем был приговор. Она сделала шаг вперед, пытаясь сохранить остатки беззаботности. —С Роном гуляла. — Ее голос прозвучал слабее, чем она хотела. Он медленно приблизился. Его движения были плавными, хищными. Он не смотрел на нее — он изучал ее, как биолог изучает редкий, но крайне опасный экземпляр. — «Гуляла», — он повторил ее слово, наделив его язвительной, грязной интонацией. — Интересное слово. Оно такое… разностороннее. Можно гулять по парку. Можно гулять по магазинам. А можно… гулять по общаге Гриффиндора в поисках того, кто залезет на тебя в первом же темном углу. Гермиона вспыхнула, отшатнувшись, будто ее ударили. —Том! Как ты смеешь! О чем ты вообще говоришь? — О твоем рыжем клоуне! — его голос впервые сорвался на низкий, опасный рык, и стены, казалось, содрогнулись. В его глазах вспыхнула та самая бешеная, неконтролируемая ярость, которую он так тщательно скрывал ото всех. Кроме нее. Только ей он показывал свое настоящее дно. — Я видел, как ты с ним ушла. И видел, как ты вернулась. Три часа, Гермиона. Три часа ты позволяла этому нищему, этому вырожденцу ползать вокруг себя, строя эти жалкие щенячьи глазки? Ты что, наслаждаешься его заиканием и покраснением ушей? — Мы разговаривали! — выкрикнула она, ее собственный гнев начал прорываться сквозь шок. — Мы просто разговаривали, это называется дружба, ты слышал о таком понятии? Или для тебя любое общение должно быть схемой захвата власти? — Не смей меня высмеивать, — он прошипел, вплотную приблизившись к ней. Он был выше, он нависал над ней, и от него исходил осязаемый жар злобы. — Я не идиот. Я знаю, на что он надеется. И я вижу, что ты это поощряешь. Тебе нравится его внимание? Нравится, что он виляет хвостом, как преданная дворняга? — Он мой друг! В отличие от тебя, он нормальный, а не… Она не успела договорить. Его рука молнией взметнулась и впилась в каменную стену рядом с ее головой, от удара посыпалась мелкая крошка. Он загнал ее в ловушку, склонившись так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. — Нормальный? — он рассмеялся, и это был самый ужасающий звук, который она слышала. — Нормальный? Он — ничто. Пыль. Мусор под ногами. Его род столь же жалок, сколь и его амбиции. А ты… — его взгляд скользнул по ней с ног до головы с таким откровенным презрением, что у нее перехватило дыхание. — Ты идешь к нему от меня. От Тома Реддла. Ты предпочитаешь это… мне. В его голосе звучала не только ярость. В нем была дикая, извращенная, ущемленная гордость. Ревность, изъедающая его изнутри. — Я никому ничего не должна! — выпалила она, ее голос дрожал от ярости и навернувшихся слез. — Ты не владеешь мной, Том! Я могу говорить с кем хочу! — Можешь? — его шепот был обжигающим. — Ты думаешь, это просто милая беседа? Ты что, совсем глупая? Он хочет тебя. Он хочет залезть в твои трусы, запачкать тебя своими грязными руками, своим ничтожным бытием! И ты… ты позволяешь. Ты открываешь для него ноги своим жалким флиртом. Этого было достаточно. Слова, как плеть, рассекли воздух и впились в нее. Она онемела от шока и боли. — Убери руку, — прошептала она ледяным тоном, в котором не осталось ничего, кроме ненависти. Но он не отступил. Его безумие достигло пика. —И что он тебе дал, а? Пока я дарю тебе книги, которые никто другой не достанет, пока я открываю тебе тайны магии, о которых твои дружбаны не смеют и мечтать, пока я предлагаю тебе весь мир… ты идешь гулять с тем, чей главный талант — жрать и рыгать? Ты это заслуживаешь? Ты… Он замолчал, его взгляд стал остекленевшим, отрешенным. И тогда он произнес это. Тихо, с мертвой, абсолютной уверенностью, не оставляющей места для сомнений. — Ты просто шлюха. Повисла тишина. Густая, звенящая, как будто сам замок затаил дыхание. Слово повисло между ними живым, вонючим, ядовитым существом. Гермиона не закричала. Не расплакалась. Вся боль, весь шок, вся ярость схлопнулись внутри нее в одну маленькую, алмазно-твердую, ледяную точку. Она медленно оттолкнула его руку от стены. Ее движения были точными, механическими. Она посмотрела на него. И в ее карих глазах, всегда таких живых и умных, не осталось ничего. Ни любви, ни жалости, ни страха. Только пустота. — Все, — сказала она тихо, и ее голос не дрогнул ни на йоту. — Я сказала. Она попыталась пройти мимо него, но он резко схватил ее за запястье. Его пальцы жгли кожу как раскаленный металл. —Гермиона… — в его голосе впервые прорвалось что-то кроме гнева. Паника. Осознание того, что он переступил черту, которую нельзя было переступать. Та черта, за которой кончалось все. Она остановилась, не оборачиваясь. —Отпусти. — Я не это имел в виду… он… — он пытался найти слова, но слова были оружием, которым он только что воспользовался, и теперь они отказались ему служить. — Ты сказал именно то, что имел в виду, — она вырвала руку. Его пальцы оставили на ее кне красные следы. — Ты всегда говоришь именно то, что думаешь. Просто обычно прикрываешь это красивыми речами. А сегодня маска сорвалась. Я все увидела. Всю ту гниль, что у тебя внутри. Весь этот смрад. Ты не великий, Том. Ты просто… мерзость. Она повернулась и пошла прочь. Ее спина была прямой, шаги — ровными. Она не оглядывалась. Он не бежал за ней. Он остался стоять в опустевшем коридоре, погружаясь в сгущающиеся сумерки. Его идеальное лицо исказила гримаса ярости, боли и невыносимой, всепоглощающей потери. Он сжал кулаки, и по стене рядом с ним змеей проползла трещина. Стекло в окне лопнуло с тихим хрустальным вздохом. Он проиграл. Не Рону, не какому-то другому сопернику. Он проиграл самому себе. Своей ярости. Своей одержимости. Своей тьме. А она шла по коридору, и только когда за поворотом она окончательно скрылась из виду, ее ровная поступь споткнулась. Она прислонилась к холодной стене, закрыла лицо руками и наконец позволила себе задрожать. Но слез не было. Они придут позже. Сейчас же внутри была только черная, беззвездная ночь. И одно-единственное, выжженное в сознании слово. Шлюха. Оно звучало в такт ее стучащему сердцу. И это был звук того, что между ними было окончательно и бесповоротно кончено.

***

Дверь в гостиную Гриффиндора захлопнулась за ней с глухим стуком, который прозвучал как выстрел. Гермиона, не видя ничего перед собой, промчалась через круглую, залитую уютным светом комнату, мимо удивленных лиц однокурсников, играющих в шахматы, мимо парочки, тихо болтавшей в углу у камина. Она не могла дышать. Ком в горле был таким огромным, что, казалось, вот-вот разорвет ее изнутри. Она влетела в спальню, в свой знакомый, надежный угол, и дверь захлопнула с такой силой, что с полки свалилась пара книг. И только здесь, в безопасности, воздух с шумом вырвался из ее легких, превратившись в надрывное рыдание. Она рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить звуки отчаяния. Она его любила. Черт возьми, как же она его любила. Эта мысль билась в висках вместе с пульсом, причиняя физическую боль. Любила его острый, холодный ум, его бесконечную, ненасытную тягу к знаниям, которую он понимал, как никто другой. Любила те редкие, подлинные моменты, когда его маска спадала и он позволял ей заглянуть в ту бездну одиночества, что была в нем, и ей казалось, что только она одна может его спасти, заполнить эту пустоту. А он… он назвал ее… Подушка быстро стала мокрой от слез и горячего дыхания. Тело содрогалось от рыданий, которые она больше не могла сдерживать. Дверь скрипнула. —Гермиона? — послышался осторожный голос Джинни Уизли. Гермиона не ответила, лишь глубже зарылась лицом в ткань. Но Джинни уже вошла, привлеченная шумом. Она увидела сгорбленную фигуру лучшей подруги, ее трясущиеся плечи. Джинни тихо вздохнула, без лишних слов подошла и села на край кровати, положив руку на спину Гермионы. — Тихо, тихо, все хорошо, — она заговорила мягко, по-сестрински. — Я здесь. Дыши, Гермиона. Просто дыши. Ее присутствие, молчаливая поддержка, стали тем якорем, который немного притормозил свободное падение Гермионы в пустоту. Рыдания понемногу стали стихать, превратившись в прерывистые всхлипы. Она перевернулась на бок, утирая опухшие, покрасневшие глаза тыльной стороной ладони. Лицо было распухшим и испачканным. — Он… он… — она попыталась выговорить, но слова снова застряли. — Реддл? — угадала Джинни, и ее голос стал жестче. В ее карих глазах мелькнуло понимание и вспышка гнева. Она знала, на что способен Том. Знала лучше многих. Гермиона лишь кивнула, свежие слезы покатившись по щекам. —Он назвал меня… — она не могла произнести это слово вслух. Оно жгло язык. — Из-за Рона. Из-за простой прогулки. — Мерзавец, — отрезала Джинни без тени сомнения. — Самовлюбленный, ядовитый гад. Я же говорила тебе, Гермиона. Говорила, что с ним не может быть ничего хорошего. Он не умеет любить. Он умеет только владеть и калечить. Она встала, подошла к умывальнику, намочила уголок полотенца холодной водой и вернулась. —Держи. Приложи к глазам. Гермиона послушно приняла полотенце. Холод приятно обжегал воспаленную кожу. Атмосфера в комнате была теплой и безопасной — полная противоположность ледяному коридору, где только что разыгралась драма. За окном темнело, а в камине внизу, в гостиной, похоже, потрескивали поленья, и доносился приглушенный гомон голосов. Здесь пахло древесиной, старой кожей переплетов и чем-то своим, домашним — запах Гриффиндора. Запах того, что Том презирал всей душой. Джинни, устроившись поудобнее рядом, смотрела на подругу с смесью жалости и любопытства. Ее натура — прямая, огненная, немного бесцеремонная — не терпела полутонов. — Ладно, выдохни уже, — сказала она, слегка подталкивая Гермиону в бок. — Да, он конченный мудак. Да, тебе невероятно повезло, что ты это увидела до того, как… — она запнулась, подбирая слова. Гермиона убрала полотенце с лица. —До того как что? Джинни посмотрела на нее с прищуром, ее взгляд стал оценивающим, почти циничным. —Ну, я не знаю… Вы же с ним… ну… — она сделала многозначительную паузу, вертя пальцем в воздухе. — Оно того вообще стоило? Или он и в постели такой же холодный и контролирующий ублюдок? Гермиона от неожиданности даже перестала плакать. —Джинни! Что за вопросы! — А что? — Джинни пожала плечами, ничуть не смутившись. Ее рыжие волосы отбрасывали медные блики в свете ламп. — Я просто пытаюсь понять масштаб трагедии. Чтобы решить, стоит ли мне прямо сейчас бежать за братом и мы вдвоем изобьем этого слизеринского ублюдка, или ты сама с ним справилась, дав по яйцам своим умом и эрудицией. Гермиона смотрела на нее в полном недоумении, ее мозг, затуманенный горем, с трудом обрабатывал эту внезапную смену темы. —При чем тут это? Мы… мы не… нет. Ничего такого не было. Джинни выдохнула, сделав преувеличенно разочарованное лицо. —Оу. Ну, тогда вообще непонятно, из-за чего весь сыр-бор. Поругались и разбежались. Бывает. Значит, он даже не успел… — она снова замолчала, но на этот раз ее взгляд стал хитрым. — А с Малфоем-то что? Слухи ходят упорные. Гермиона села на кровати, как ужаленная. —С каким Малфоем?! Какие слухи? — ее голос снова сорвался на фальцет от возмущения. — Ну, ты знаешь, — Джинни развалилась на одеяле, с явным удовольствием наблюдая за реакцией подруги. — Что вы там в библиотеке по углам шушукаетесь, когда все думают, что вы готовы вцепиться друг другу в глотку. Драко и Гермиона. Звучит даже немного… пикантно. Враг моего врага и все такое. Рон аж зеленеет, когда об этом заходит речь. Говорит, у вас аж искры летят. — Это не те искры, о которых ты думаешь! — вспылила Гермиона, окончательно выведенная из оцепенения этим абсурдом. — Мы… мы находим общий язык по некоторым… академическим вопросам. И он иногда передает мне кое-какую информацию. Полезную. И все! Никакого «интима», как ты это называешь! Боже мой, Джинни, ты с ума сошла! На лице Джинни появилась довольная ухмылка. —Ну вот видишь. Один — сексуальный маньяк-убийца в процессе становления, который даже до постели не додумался, второй — бледный язвительный сопляк, с которым ты обсуждаешь скучные книжки. Да у тебя, подруга, вообще кризис жанра. Надо бы тебя с кем-нибудь повеселее свести. Чтобы забыть этого… Реддла. Ее финальная фраза прозвучала уже без насмешки, а с искренним участием. Она снова стала серьезной. Гермиона откинулась на спинку кровати, глядя в узорный балдахин над головой. Истерика прошла. Осталась глухая, ноющая пустота и странное ощущение, что Джинни своим грубым, бесцеремонным вмешательством каким-то нелепым образом вытащила ее из пропасти. Она заставила ее злиться, возмущаться, отбиваться от нелепых обвинений — чувствовать что-то, кроме всепоглощающей боли. — Он разбил мне сердце, Джинни, — тихо прошептала Гермиона. — А ты спрашиваешь про Малфоя. — Потому что сердца, особенно разбитые, — дело житейское, — философски изрекла Джинни, вставая и потягиваясь. — А вот слухи — вещь куда более опасная. И за твою репутацию я волнуюсь куда больше. Ладно, полежи. Я спущусь вниз, стащу у домовых эльфов чего-нибудь калорийного и шоколадного. А потом, если захочешь, мы можем вместе пойти и наложить на его трусы проклятие фурункулов. Обещаю, это очень веселит. Она подмигнула и вышла из спальни, оставив Гермиону наедине с ее мыслями. Боль никуда не делась. Но теперь к ней примешивалось что-то еще. Жажда жизни. И благодарность за дружбу, которая бывает грубой, бесцеремонной, но всегда — настоящей.

***

Гостиная Слизерина в этот вечер тонула в неестественно густой, напряженной тишине. Не было слышно привычного перешептывания, скрика перьев о пергамент или смеха над очередной злой шуткой. Воздух был тяжелым, будто перед грозой, и центром этого атмосферного явления был Том Реддл. Он не сидел, а восседал в своем кресле у камина, от которого, казалось, исходил не жар, а ледяной холод. Его поза была расслабленной, но каждый мускул был под контролем, как у готовящегося к прыжку хищника. Он медленно вращал в длинных пальцах свою палочку, не глядя на нее. Его темные глаза были устремлены в пламя, но видели они отнюдь не пляшущие языки огня. Блейз Забини и Теодор Нотт, сидевшие напротив, молчали. Они понимали язык тела Реддла лучше любого учебника. Они видели мерцающую в его гладах опасность, ту самую, что заставляла даже самых отпетых забияк из старших курсов обходить его стороной. Они ждали. — Я видел сегодня нечто… занятное, — голос Тома был тихим, почти задумчивым, но он резал тишину, как лезвие. — Картину, полную такого вопиющего пренебрежения и дурного вкуса, что это могло бы послужить темой для сатирического скетча. Если бы не было так… жалко. Он медленно перевел взгляд на своих приспешников. Его взгляд был тяжелым и оценивающим. —Моя… — он сделал микроскопическую паузу, подбирая слово, — спутница. Прогуливалась по территории. С Уизли. Блейз, всегда дипломатичный, лишь поднял бровь. Тео Нотт, бледный и молчаливый, напрягся еще сильнее. — Рон Уизли? — переспросил Блейз, стараясь, чтобы в его голосе звучала лишь нейтральная констатация факта. — Есть другие Уизли, представляющие хоть какой-то интерес? — холодно осадил его Том. — Да. Именно с ним. Мило беседовали. Смеялись. Я почти ожидал, что она возьмет его за руку и они пустятся в пляс. В его голосе зазвучала та самая ядовитая, шипящая нотка, от которой по спине Забини и Нотта пробежали мурашки. Они знали, что стоит ей проявиться — и последствия будут ужасны. Именно в этот момент из теней у книжных стеллажей появился Драко Малфой. Он слышал последнюю фразу. Его собственное, вечно надменное лицо исказилось гримасой легкого презрения, которое он обычно хранил для особо неудачных шуток Поттера. — Боже правый, Реддл, — лениво протянул Драко, подходя к группе. — Уизли? Серьезно? Ты ревнуешь к тому, чей годовой доход семьи равен твоим еженедельным тратам на перчатки? Это уже пахнет отчаянием. Том медленно, очень медленно повернул голову в его сторону. Его движение было плавным и неестественным, как у змеи. Казалось, он смотрел на Драко впервые, видя перед собой не наследника древнего рода, а внезапно возникшее насекомое. — Я не ревную, Малфой, — его голос стал тише, а оттого еще опаснее. — Я констатирую факт падения. Наблюдаю деградацию. Меня огорчает, когда то, что я считал… ценным, добровольно валяется в грязи. Драко фыркнул, но его уверенность уже начала таять под этим ледяным, безэмоциональным взглядом. —О, прости, я и не знал, что ты записался в хранители нравственности. Может, ей просто надоело общаться с кем-то, чье лицо выражает не больше эмоций, чем у забальзамированного фараона? Или чьи разговоры сводятся к манипуляциям и планам мирового господства за чаем? Уизли, при всей его нищете, хотя бы может пошутить. Том поднялся. Медленно, неспешно. Он не просто встал — он возвысился, заполнив собой все вокруг. Блейз и Тео невольно отклонились назад в своих креслах. Драко, пытаясь сохранить небрежную позу, выпрямился во весь свой рост, но он уже проигрывал. Он был стройным юношей. Том был… силой. — Ты очень много позволяешь себе сегодня, Драко, — произнес Том, и в его голосе зазвучала мягкая, шелковая угроза. — Твое родовое имя и состояние твоего отца долгое время покупали тебе индульгенцию на глупые высказывания. Но, похоже, ты исчерпал лимит. — Я лишь говорю то, что думаю, — парировал Драко, но его голос потерял прежнюю ленивую уверенность. — Ошибочка, — Том сделал шаг вперед. Всего один. Драко инстинктивно отступил на полшага, наткнувшись на край кресла. — Ты не думаешь. Ты щенишься. Ты лаешь на того, кто сильнее тебя, пытаясь защитить… что? Чью-то честь? Или ты уже настолько опустился, Малфой, что у тебя появилась личная заинтересованность в этой… гриффиндорской плаксe? Глаза Драко вспыхнули. —Не смей так о ней говорить! Том улыбнулся. Это была самая пугающая улыбка, которую они когда-либо видели — холодная, без единой искорки тепла, обнажающая идеальные зубы. — Ах вот оно что, — прошелестел он. — Как трогательно. Наследник Малфоев вступается за маглорожденную. Отец будет в восторге. Я просто обязан написать ему об этом. О твоем новом… увлечении. Ярость и страх боролись на лице Драко. Он совершил роковую ошибку, вышел из себя, и Том мгновенно это использовал. — Я не… это не… — попытался он запинаться, но было поздно. — Замолчи, — Том сказал это негромко, но в его голосе прозвучала такая неоспоримая власть, что челюсть Драко сомкнулась сама собой. — Твое мнение меня больше не интересует. Ты лишь подтвердил мою теорию. Она собирает вокруг себя самых жалких и недостойных, как магнит железные опилки. Сначала Уизли. Теперь ты. Том посмотрел на Драко сверху вниз, с непередаваемым презрением. — Убирайся с моей дороги, Малфой. Пока я ещё столь милостив. Драко замер. Его лицо пылало от унижения и бессильной ярости. Он видел взгляды Блейза и Тео, которые быстро отвели глаза. Он понимал, что любой его шаг вперед будет стоить ему слишком дорого. Физически Том был сильнее, магически — несравнимо опаснее. И он был прав — Люциус Малфой пришел бы в ярость, узнав, что сын защищает Гермиону Грейнджер. Его гордость, его амбиции — все было растоптано в пыль за несколько секунд. Сжав кулаки так, что костяшки побелели, Драко резко развернулся и молча, стараясь сохранить остатки достоинства, направился к выходу из гостиной, по дороге снося с пуфа ногой брошенную кем-то сумку. Том проводил его взглядом, полным холодного удовлетворения, и медленно вернулся в свое кресло. Он снова взял в руки палочку. — Как я и говорил, — его голос вновь стал ровным и спокойным, будто ничего и не произошло. — Жалкое зрелище. Блейз и Тео молча кивнули, не решаясь больше издать ни звука. Гроза миновала, но они видели молнию вблизи и понимали — ее удар может прийтись в любое место и в любое время.

***

Следующие дни в Хогвартсе прошли в странной, сюрреалистической атмосфере, которую ощущала одна лишь Гермиона. Для всех остальных мир вращался как обычно: лекции, домашние задания, сплетни в коридорах. Но для нее школа превратилась в гигантскую клетку, где за ней постоянно, неотрывно следил хищник. Она чувствовала его взгляд. Физически, как прикосновение. Он ждал ее повсюду. За завтраком в Большом зале, сидя за столом Слизерина, он не смотрел на свою тарелку. Его темные, бездонные глаза были прикованы к ней. Он мог в это время вести размеренную беседу с Блэзом Забини, его лицо оставалось абсолютно спокойным, красивым и отстраненным. Но его взгляд… его взгляд был тяжелым и горячим, как раскаленный уголь. Он словно пытался проникнуть в самые потаенные уголки ее сознания, прочитать каждую мысль, ощутить каждую эмоцию. На лекциях по Зельеварению, когда Снейп заставлял их работать в смешанных парах, он никогда не смотрел в ее сторону прямо. Но она видела его отражение в темной поверхности котла — он наблюдал за ней, не мигая. И если к ее столу по какой-то причине подходил Гарри, чтобы что-то спросить, взгляд Тома становился холоднее. В нем появлялась та самая опасная, аналитическая ярость, которую он так мастерски скрывал. Он видел в Поттере соперника? Нет. Скорее препятствие. Досадную помеху на пути к своей цели. Но все это было просто прелюдией. Цветочки. Ягодки появлялись, когда рядом с ней оказывался Рон. В первый раз это произошло в библиотеке. Рон, изможденный домашним заданием по Трансфигурации, плюхнулся на стул рядом с ней с таким стоном обреченности, что она невольно улыбнулась и потянулась, чтобы поправить ему растрепавшиеся волосы. Это было нежно, по-дружески. И тут же, словно по волшебству, ее спину пронзил ледяной штырь. Она медленно, против воли, обернулась. Том сидел за столом в дальнем конце зала. Он не смотрел на них. Он делал вид, что читает древний фолиант, но его рука, сжимавшая перо, была до белизны напряжена. Его пальцы сдавливали перьевую ручку так, что казалось, она вот-вот треснет. Атмосфера вокруг него колебалась, как воздух над раскаленным асфальтом. Маска бесстрастия была на месте — идеальные черты, ровный лоб, сжатые в тонкую ниточку губы. Но тьма в его глазах была почти осязаемой. Она пульсировала, живая и ядовитая. Он не просто злился. Он кипел. И этот немой, сдержанный гнев был в тысячу раз страшнее любой открытой угрозы. Гермиона мгновенно отдернула руку, словно обожглась. Улыбка с ее лица спала. — Что такое? — спросил Рон, не поднимая головы от учебника. — Ничего, — прошептала она, чувствуя, как учащенно забилось ее сердце. — Показалось. С тех пор это повторялось с пугающей регулярностью. Стоило Рону подойти к ней в коридоре, поделиться шуткой, коснуться ее руки — и откуда-то из глубины зала, из-за колонны, из толпы студентов на нее тут же обрушивался этот тяжелый, полный немой ярости взгляд. Том никогда не делал ничего. Не подходил. Не угрожал. Он просто смотрел. И в этом взгляде было все: и ревность, выедающая его изнутри, и чувство собственности, будто он наблюдал, как кто-то трогает его личную вещь, и холодная, нечеловеческая ярость, которую он сдерживал лишь титаническим усилием воли. Гермиона ловила себя на том, что начала инстинктивно избегать Рона на людях. Отстранялась, когда он пытался ее обнять, делала шаг назад в разговоре. Она ненавидела себя за этот страх, за эту подсознательную реакцию. Но она-то знала. Она видела ту пропасть безумия, что скрывалась за красивой маской. И она понимала — его ярость направлена не на нее. Пока нет. Она была его святыней, его собственностью, которую осквернили. Его гнев был целиком и полностью предназначен Рону. Он носил маску безразличия, но для Гермионы эта маска была прозрачной. Она видела бурю за стеклянными глазами. И этот постоянный, неотступный, пылающий ненавистью взгляд был страшнее любых слов. Это была пытка. Молчаливое, неумолимое напоминание о том, что он ее не отпустил. Что он наблюдает. Что он ждет. И самое ужасное было в том, что иногда, украдкой, она ловила в этом взгляде не только ярость. В самые неожиданные моменты, когда он думал, что она не видит, в его темных глазах мелькала невыносимая, искаженная боль. Боль, которую он никогда и ни за что не признал бы. И это ранило ее куда сильнее, чем его гнев. Потому что это напоминало ей о том, что она потеряла. О том Томе, который мог бы быть, но которого никогда не было. Месяцы этой пытки сделали свое дело. Постоянное, неотступное чувство наблюдения, этот тяжелый, горящий взгляд, ложащийся на нее везде — в библиотеке, в Большом зале, на прогулке — сводили ее с ума. Она не спала, вздрагивала от каждого шороха, инстинктивно отшатывалась от Рона. Её нервы были натянуты до предела, и в конце концов, тонкая ниточка терпения лопнула. Она нашла его в пустом коридоре на седьмом этаже. Он стоял у окна, глядя на закат, его профиль был идеален и безжизнен, как у статуи. И в этот момент что-то в ней окончательно сорвалось. — Какого черта?! — ее голос, хриплый от месяцев сдерживаемой ярости и страха, громко прозвучал под сводами потолка. Том медленно, словно нехотя, повернул голову. Его выражение лица не изменилось. Все та же маска холодного, вежливого безразличия. — Грейнджер? — он произнес ее фамилию с легкой вопросительной интонацией, будто они были едва знакомы. — Не смей так ко мне обращаться! — она подошла к нему, сжимая кулаки. Дрожь бежала по ее рукам, но она уже не могла остановиться. — Что тебе нужно? Что вообще происходит? Мы расстались! Ты назвал меня… ты назвал меня так, и все кончено! Кончено, ты понял? Прекрати следить за мной! Прекрати смотреть на меня этим своим… безумным взглядом! Она кричала, ее слова, эхом разносились по пустому коридору. Слезы гнева и отчаяния выступили на глазах. Том слушал ее, не двигаясь. Его лицо оставалось каменным. Но в глубине темных глаз что-то шевельнулось. Что-то опасное и дикое. Маска начала давать трещины. — Я не слежу за тобой, — произнес он тихо, и его голос был обманчиво спокоен. — Врешь! Ты везде! Я чувствую твой взгляд на себе постоянно! Это невыносимо! Оставь меня в покое! Она была всего в шаге от него, вся трясясь от нахлынувших эмоций. И это стало роковой ошибкой. Маска сорвалась окончательно. Его рука молнией метнулась вперед и вцепилась ей в запястье. Его хватка была стальной, болезненной. Он не тянул, а просто резко рванул ее за собой, к ближайшей двери. Она вскрикнула от неожиданности и боли, пытаясь вырваться, но его сила была абсолютной. Дверь в какой-то чулан для уборочного инвентаря распахнулась и захлопнулась. В тесном, темном пространстве пахло пылью, влажной тряпкой и металлом. Свет пробивался только из-под двери и из маленького пыльного окна где-то на уровне потолка. — Отпусти! — выкрикнула Гермиона, пытаясь ударить его свободной рукой. Но он был быстрее. Он резко развернул ее и с силой прижал лицом к холодной каменной стене. Воздух с шумом вырвался из ее легких. Его тело, твердое и неумолимое, придавило ее спину, не оставляя ни шанса на движение. Одной рукой он все еще сжимал ее запястье, а другую положил ей на шею, не душа, но прижимая с такой силой, что малейшая попытка пошевелиться причиняла боль. Его пальцы впились в ее кожу, и она почувствовала пульсацию его гнева в каждом прикосновении. — Ты хочешь знать, что происходит? — его голос прозвучал прямо у ее уха, низкий, хриплый, лишенный всякой вежливости и прикрас. Это был голос того, кто скрывался под маской. Голос тьмы. — Я терплю. Я терплю вид того, как ты смеешься с этим… отбросом. Я терплю твое притворство, что тебя это хоть сколько-то волнует. Я терплю твое существование без меня. Она пыталась вырваться, но он лишь сильнее прижал ее к стене, и она застонала от бессилия. — Мы не расстались, — прошипел он, и его губы почти коснулись ее уха. — Я так не решил. В пыльном стекле маленького окна, в темном отражении, проступили их смутные силуэты. Увидела свое перекошенное страхом и гневом лицо. И увидела его. Его глаза. Они сияли в полумраке. Не метафорически, а по-настоящему. Два узких, кроваво-красных угля, пылающих в полутьме. В них не было ничего человеческого. Только первобытная, всепоглощающая ярость, ревность и та самая безумная, извращенная любовь, что сожрала бы ее целиком. — Ты моя, — его шепот был обжигающе горяч. — Ты всегда была моей. И эти детские игры в «расставание»… они мне надоели. Он наклонился еще ближе, и его голос стал тише, но от этого еще страшнее. — Так что прекрати истерику. И прекрати подпускать к себе того рыжего ублюдка. Потому что мое терпение… — он слегка надавил пальцами на ее шею, заставляя ее вздрогнуть, —… на исходе. В отражении в окне два красных глаза пылали, как глаза демона. И она поняла, что не была ему просто девушкой. Она была его вещью. Его одержимостью. И он никогда, никогда не отпустит ее. Гермиона вырвалась не силой — ее внезапный, отчаянный рывок застал его врасплох. Она выскользнула из-под его хватки, как угорь, оттолкнувшись от стены, залитой отсветом его адских глаз. — Ты сумасшедший! — ее голос сорвался на визгливый, истеричный фальцет. Слезы гнева и унижения текли по щекам, но она не пыталась их смахнуть. — Полный, оконченный псих! Я не твоя! Я никогда не была и не буду! Отстань от меня! Отстань! Она толкнула его в грудь, не сильно, но с такой ненавистью, что он на мгновение отступил. Этого мгновения хватило. Она рванула к двери, выскочила в коридор и побежала, не оглядываясь, заливаясь слезами, чувствуя, как дрожь бежит по всему ее телу. За спиной оставалась тишина. Густая, зловещая, взрывоопасная тишина. Прошли дни. Напряжение не спадало, а лишь сгущалось, как грозовые тучи. Гермиона старалась не оставаться одна, все время была на виду, среди людей, среди друзей. Но его взгляд она чувствовала постоянно — тяжелый, обжигающий, полный немой угрозы. В один из таких дней они гуляли с Роном по замковым grounds. Было холодно, дул пронизывающий ветер, но им было хорошо. Просто. Легко. Рон что-то рассказывал, размахивая руками, смешно морща нос, и Гермиона смотрела на него и думала, как же это прекрасно — возвращение к нормальной жизни.Нормальная, спокойная жизнь без этой удушающей, безумной страсти. И тут ее взгляд скользнул по высоким арочным окнам замка. В одном из них, на втором этаже, в темноте ниши, стояла неподвижная фигура. Высокая, темноволосая, с идеальной осанкой. Том Реддл. Он смотрел на них. Не отрываясь. Его лицо было бледным пятном в полумраке, но даже на таком расстоянии она ощутила ледяной холод, исходящий от него. И в этот миг в ней что-то перещелкнуло. Месяцы страха, унижения, этой невыносимой слежки, его слова в чулане, его горящие красные глаза — все это слилось в одну сплошную, ослепляющую волну ярости и отчаяния. Она не думала. Она действовала на чистом, животном порыве — порыве бросить вызов, доказать, разорвать эти невидимые цепи. — Рон, — резко оборвала она его рассказ. — А? — он удивленно посмотрел на нее. Гермиона схватила его за лицо обеими руками, встав на цыпочки, и резко, почти грубо, притянула к себе. И поцеловала. Не нежно, не страстно, а яростно, отчаянно, с вызовом. Это был не поцелуй любви. Это был поцелуй-проклятие, поцелуй-щит, поцелуй-ненависть, адресованный не Рону, а тому, кто наблюдал за ними из темного окна. Рон остолбенел, его глаза стали круглыми, как блюдца. Он не понимал, что происходит, но через секунду его руки инстинктивно обняли ее, и он ответил, смущенный, удивленный, но не отстраняясь. Для Гермионы же мир сузился до двух точек: до теплых, неуклюжих губ Рона и до ледяной, неподвижной фигуры в окне. Она целовала Рона, но всем своим существом она смотрела на Тома. Смотрела и мысленно кричала: «Видишь?! Видишь?! Я не твоя! Я свободна!» Она не видела выражения его лица на таком расстоянии. Но она почувствовала это. Воздух вокруг них не просто похолодел — он треснул. Стекло в окне, за которым стоял Том, не выдержало напора внезапно высвободившейся магической энергии и лопнуло с оглушительным, хрустальным звоном, рассыпавшись на тысячи осколков, блеснувших в холодном воздухе, как слезы. Фигура в нише исчезла. Словно ее и не было. Гермиона резко отстранилась, тяжело дыша. Ее губы горели. Сердце колотилось где-то в горле. — Вау, — прошептал Рон, весь красный и растерянный. — Гермиона, я… что это было? Но она уже не слушала. Она смотрела на пустое, темное окно с зияющей дырой вместо стекла, и по ее спине бежали ледяные мурашки. Она добилась своего. Она бросила ему вызов. И теперь она с ужасом понимала, что только что развязала войну. И что ответный удар будет ужасным.

***

Тени в коридорах Хогвартса к ночи сгущались, становились длинными и зловещими. Воздух остывал, наполняясь тишиной, нарушаемой лишь скрипом старых портретов и шепотом ветра за свинцовыми стеклами. Гермиона шла быстрым шагом, плотнее закутавшись в мантию. Она задержалась в библиотеке допоздна, увлекшись поисками информации о малоизвестных защитных рунах, и теперь коридоры были пустынны и темны. Она почти бежала, ее шаги гулко отдавались под сводами. В ушах еще стоял тихий шелест страниц, а в голове — обрывки заклинаний. Но с каждым шагом ее все сильнее охватывало чувство, знакомое до тошноты — чувство, что за ней следят. Внезапно, из глубокой ниши, где стояла броня, двинулась тень. Высокая, стремительная, беззвучная. Прежде чем она успела вскрикнуть, на нее набросился плащ, и сильная рука зажала рот, заглушая любой звук. Ее отбросили в сторону, в глухую, неприметную дверь, которую она никогда раньше не замечала. Дверь с силой распахнулась, и ее втолкнули внутрь. Она едва удержалась на ногах, споткнувшись о порог. За ее спиной дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Послышалось шипение, щелчок — звук сложного замкового заклинания, магия которого показалась ей чужой, древней и непреодолимой. Она обернулась, сердце бешено колотясь в груди. В центне комнаты, прислонившись к двери, стоял Том Реддл. Его грудь тяжело вздымалась, не от усилия, а от сдерживаемой ярости. Его лицо было бледным, почти мертвенным в тусклом свете, а глаза… глаза горели тем самым адским красным огнем, который она видела в отражении. В комнате было тихо, слышно было только его тяжелое дыхание и треск поленьев в камине — она лишь сейчас заметила, что в комнате горит огонь. Комната была небольшой, уютной, походила на заброшенную гостиную. Книжные полки, покрытые пылью, старый, но прочный диван из темной кожи перед камином, ковер на каменном полу. Это было логово. Его логово. — Выпусти меня, Реддл, — выдохнула она, пытаясь вложить в голос угрозу, но он предательски дрожал. Он медленно оттолкнулся от двери. Каждый его шаг был отмерен, полон хищной грации. Он снял с себя мантию и бросил ее на спинку дивана, никогда не отводя от нее глаз. — Ты думала, что это сработает? — его голос был низким, хриплым, в нем не осталось и следа той шелковистой вежливости, которую он демонстрировал миру. — Этот жалкий, детский спектакль с Уизли? Этот поцелуй, полный фальши и вызова? Он был уже совсем близко. Она отступила, наткнувшись на край тяжелого дубового стола. — Я не обязана тебе отчитываться! — крикнула она, в отчаянии озираясь в поисках выхода, но выход был только один — за его спиной, запертый магией, которую она не знала. — О, нет, обязана, — он прошипел, вплотную приблизившись к ней. Он не касался ее, но она чувствовала исходящий от него жар, ощущала его дыхание на своем лице. — Ты принадлежишь мне, Гермиона. Каждая твоя мысль, каждое дыхание, каждый взгляд — все это мое. И ты не отдашь это никому. Особенно какому-то нищему вырожденцу. — Я не вещь! — она попыталась оттолкнуть его, но он легко поймал ее запястья, сжав их в стальных тисках. Боль пронзила ее, заставив вскрикнуть. — Ты — все! — его голос сорвался на рык, и в нем прозвучала такая неистовая, безумная страсть, что у нее перехватило дыхание. Его красные глаза пылали всего в сантиметрах от ее. — Ты — единственное, что имеет значение в этом жалком, блеклом мире! Ты — мой свет, мой разум, мое наваждение! И я сломаю тебя, я сотру в порошок все твое непокорное упрямство, но я не позволю тебе уйти! Никогда! Он притянул ее к себе, и его губы обрушились на ее с яростью и болью. Это был не поцелуй. Это было наказание. Захват. Помечение своей территории. Она пыталась вырваться, отстраниться, но его сила была подавляющей. Одна его рука все еще сжимала ее запястья, прижимая их к его груди, а другая вцепилась в ее волосы, запрокидывая ее голову назад, давая ему полный доступ к ее губам. Изначальный протест, крик, попытки сопротивления — все начало таять под напором этой дикой, всепоглощающей страсти. Она ненавидела его. Боялась его. Но он был прав. Он был ее наваждением. Ее тьмой и ее светом. В его прикосновениях была не только ярость. В них была та самая, знакомая до боли магия, тот самый острый ум, который сводил ее с ума, то самое одиночество, которое было точным отражением ее собственного. Ее тело предательски ответило ему. Пламя, которое она пыталась потушить месяцами, вспыхнуло с новой силой. Слезы гнева и унижения на ее щеках смешались со вкусом его поцелуя. Ее губы сами разомкнулись под его натиском, и она ответила ему с той же яростью, кусая его за губу до крови, впиваясь пальцами в его плечи, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Он почувствовал ее ответ, ее сдачу, и его поцелуй изменился. Из жесткого и карающего он стал глубоким, властным, бесконечно сладостным и губительным. Он отпустил ее запястья, и его руки скользнули по ее спине, прижимая ее к себе так сильно, что она чувствовала каждый мускул его тела, каждое биение его сердца, совпадавшее с ее собственным. Он повел ее, не разрывая поцелуя, к дивану у камина. Пламя освещало его профиль, делая его одновременно богом и демоном. Он опустил ее на мягкую кожу, следуя за ней, не отпуская ее губ, словно боясь, что если он прервет этот контакт, она исчезнет. Его пальцы дрожали, когда он расстегивал пуговицы ее мантии, срывал с нее одежду, обнажая кожу для прикосновений огня и его губ. Она не сопротивлялась больше. Она сама помогала ему, срывая с него рубашку, впиваясь ногтями в его спину, в его плечи, желая оставить на нем следы, пометить его так же, как он метил ее. Он покрывал ее лицо, шею, грудь поцелуями, то нежными, то болезненно-жесткими, бормоча что-то на своем родном языке, слова, полные одержимости и тьмы, смешанные с ее именем. Он был везде. Его запах — старых книг, темной магии и чего-то неуловимо своего — заполнял ее легкие. Его магия, дикая и необузданная, витала в воздухе, смешиваясь с ее собственной, создавая опасный, опьяняющий коктейль. Он вошел в нее резко, без предупреждения, заставив ее вскрикнуть — но не от боли, а от невыносимой, огненной полноты. Это было не объятие любовников. Это было сражение. Битие двух сильных, гордых стихий, которые не могли ни жить вместе, ни существовать порознь. Каждое движение было вызовом, каждое прикосновение — и болью, и наслаждением, каждое слово, шептанное на ухо, — и проклятием, и молитвой. Она смотрела на него, на его запрокинутое назад лицо, искаженное экстазом и болью, на его горящие в полумраке красные глаза, полные слепой, безумной любви к ней. И она знала, что это неправильно. Что это губительно. Что это кончится слезами и кровью. Но когда его пальцы сплелись с ее пальцами, прижимая ее руку к дивану над головой, когда его губы нашли ее губы в новом, бесконечно нежном, почти любовном поцелуе, все мысли ушли. Остался только он. Том. Ее демон. Ее падение. Ее единственная и самая страшная страсть. Они двигались в унисон, под тихий треск камина, в комнате, запечатанной от всего мира. Они отдались огню, который пожирал их обоих, не думая о завтрашнем дне, не думая о последствиях. Был только этот миг. Эта ночь. Это мучительное, прекрасное, всепоглощающее падение в объятия друг друга. Тишина в гостиной Слизерина после полуночи была иной, чем днем. Она была густой, бархатной, звенящей от сотен спящих дыханий за закрытыми дверьми спален. Свет от зеленоватых ламп, встроенных в стены, отбрасывал длинные, зыбкие тени, которые danced на стенах, украшенных гобеленами с изображением змей. Воздух был прохладен и пах старым камнем, воском для полировки и едва уловимым ароматом дорогого мужского парфюма — его парфюма. Том вел ее через гостиную бесшумно, как тень. Его пальцы были сплетены с ее, и его хватка была уже не цепкой и болезненной, как в чулане, а… твердой. Уверенной. Собственнической, но без ярости. Как будто он вел ее по территории, которая безраздельно принадлежала ему, и теперь она — его самая ценная добыча — наконец-то заняла на ней положенное место. Они не встретили ни души. Слизеринцы ценили дисциплину и свои тайны. После отбоя здесь царил почти монастырский порядок. Он подвел ее к ничем не примечательному участку каменной стены. Шепнул одно слово на парсельтунге. Камни бесшумно раздвинулись, образуя арочный проход. За ним была не комната в общежитии, а нечто иное. Его личное пространство. Оно было просторнее, чем комнаты других студентов, и радикально отличалось от общего стиля Слизерина. Здесь не было темных тонов и змеиной символики. Студенческая кровать была заменена на широкую кушетку с темно-зеленым бархатным балдахином. Повсюду стояли стеллажи, ломящиеся от книг — не учебников, а древних фолиантов в потертых кожаных переплетах, свитков и рукописей, испещренных знаками, которые Гермиона с трудом узнавала. В воздухе витал запах старой бумаги, чернил и той же темной, пряной магии, что исходила от него самого. Камин, вырезанный из черного мрамора, тихо потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие отблески пламени. Никаких личных безделушек, фотографий, ничего, что говорило бы о привязанностях или слабостях. Это было логово аскета. Ученого. Хозяина. Дверь за ними бесшумно закрылась. Гермиона стояла посреди комнаты, чувствуя себя одновременно и пленницей, и почетной гостьей. Ее платье было все еще помято от их страсти, волосы растрепаны, губы распухли от поцелуев. Она чувствовала на себе его взгляд — уже не безумный, а оценивающий, спокойный и все такой же неотрывный. Он подошел к резному столику, где стоял хрустальный графин с темно-рубиновой жидкостью и два бокала. —Вино? — спросил он, и его голос вновь обрел ту гипнотическую, почти шелковистую убедительность, что так манила ее вначале. В нем не было и следа недавней ярости. Словно того срыва и не было. Она молча кивнула, все еще не в силах говорить. Он налил вино и протянул ей бокал. Их пальцы соприкоснулись. Искра пробежала по ее коже. — За нас, — произнес он, слегка приподняв свой бокал. В его глазах играли огоньки от камина, скрывая их истинный цвет. — За наше будущее. Он сделал глоток. Она машинально последовала его примеру. Вино было густым, сладким и обжигающе холодным. Оно разлилось по телу теплом, немного смягчив дрожь в коленях. — Какое будущее, Том? — наконец выдавила она. Ее голос прозвучал хрипло. — Ты только что практически изнасиловал меня в какой-то комнате, а теперь говоришь о будущем? Ты слышишь себя? Он поставил бокал, его лицо оставалось невозмутимым. —Я слышу. И я вижу. Я вижу гораздо дальше, чем кто-либо в этих стенах. То, что было… было необходимо. Ты сама спровоцировала эту вспышку. Ты пыталась бросить мне вызов публично. Мне нужно было показать тебе, каковы будут последствия. Чтобы ты больше никогда не сомневалась в том, кому принадлежишь. — Я не… — Принадлежишь, — он перебил ее, и в его голосе вновь зазвучала сталь. Он сделал шаг к ней. — Не в смысле рабыни. Не в том убогом смысле, который вкладывают в это слово мелкие людишки. Ты — моя единственная равная. Моя единственная пара. Та, что идет рядом. Но чтобы идти рядом со мной, ты должна принять мои правила. Мою суть. Ты думала, я позволю тебе уйти к тому… ребенку? Позволил бы тебе погрязнуть в его жалком, ограниченном мирке? Выжидать, пока он наберется смелости пригласить тебя на бал? Строить планы о домике у норы и табуне детей? Он говорил это с таким ледяным презрением, что Гермионе стало физически плохо. В его словах была извращенная правда. Рон… Рон был милым, забавным, но его мечты были простыми. И рядом с безумным, гениальным размахом Тома они действительно казались блеклыми. — А твои планы? — спросила она, отступая к камину, к теплу. — Мировое господство? Порабощение магглов? Ты думаешь, это то будущее, которого я хочу? — Я думаю, что это будущее, которое ты заслуживаешь, — поправил он он, следуя за ней. — Мир, который я построю, не будет миром слепого рабства. Он будет миром порядка. Иерархии. Силы. Миром, где такие, как мы, будут на своем месте. На вершине. Где магия будет править, а не прятаться в страхе. Где такие умы, как твой, не будут тратиться на скучные бюрократические должности в Министерстве, а будут вершить реальную власть. Ты будешь не «женой того самого Уизли». Ты будешь Королевой. Рядом со мной. Он говорил это с такой непоколебимой уверенностью, с такой фанатичной верой в свою правоту, что это било наповал. Это было страшно. И… порочно притягательно. Он предлагал ей не просто любовь. Он предлагал ей целый мир. Власть. Знания. Силу. Все то, о чем она, тайно, глубоко в душе, всегда мечтала, но боялась в этом признаться. — Ты говоришь о тирании, — прошептала она, но в ее голосе уже не было прежней убежденности. — Я говорю о порядке, — парировал он. — О новом мире, Гермиона. И я не могу построить его один. Мне нужна ты. Твой ум. Твоя сила. Твоя воля. Вместе мы будем непобедимы. Он стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела. Он не касался ее, но его присутствие было осязаемым. — А что с… с тем, кто ты есть? — она посмотрела на него, вглядываясь в его лицо, пытаясь найти там следы того мальчика, которого она полюбила. — С тем, что ты делаешь? Твои опыты… твоя… жестокость? На его губах тронулась тень улыбки. —Моя сила — вот кто я есть. А жестокость — это всего лишь инструмент. Инструмент, который ты научишься использовать, когда поймешь его необходимость. Я не буду лгать тебе. Путь будет трудным. Он будет требовать жертв. Но я покажу тебе все. Я открою тебе все свои тайны. Все свои знания. Ты будешь единственной, кому я доверюсь полностью. Он медленно, давая ей время отпрянуть, протянул руку и коснулся ее щеки. Его пальцы были удивительно нежными. —Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер, — произнес он, и в его голосе впервые за весь вечер не было ни манипуляции, ни ярости, лишь голая, неистовая, пугающая своей напряжённостью правда. — Я люблю тебя так, как не способен любить никто другой. Это не та слабая, блеклая любовь, что воспевают поэты. Это — всепоглощающий огонь. И он либо осветит нам путь к величайшей власти, либо сожжет нас обоих дотла. Выбора нет. Она смотрела в его глаза. Красный отблеск в них почти исчез, сменившись глубокой, темной, почти человеческой болью и той самой одержимостью, что пугала и манила одновременно. Он был монстром. Гениальным, безумным, опасным монстром. И он предлагал ей стать монстром вместе с ним. Не своей тенью, а своей равной. Своей парой. Она думала о Роне. О Гарри. О Хогвартсе. О простой, нормальной жизни. Это было тепло, уютно и безопасно. А он предлагал бурю. Вечность. Силу. И любовь, похожую на смертельную болезнь. Ее рука сама поднялась и накрыла его руку на своей щеке. Она чувствовала, как дрожат его пальцы. Этот след слабости, проступивший сквозь его титаническое самообладание, перевернул всё в ней окончательно. — Я ненавижу тебя, — прошептала она, и слезы снова потекли по ее щекам, но на этот раз это были слезы не гнева, а принятия. Капитуляции. Он наклонился и прижался лбом к ее лбу, закрыв глаза. —Это ничего, — его дыхание смешалось с ее дыханием. — Ненавидь. Лишь бы оставалась со мной. И в тишине его комнаты, под треск камина, они застыли так — два одиноких, ярких, израненных существа, заключившие сделку не с дьяволом, а друг с другом. И будущее, темное, кровавое и ослепительное, начиналось прямо здесь и сейчас.