чувствуя

      - Я? Одинок? Знаешь, зато под ухом никто не ворчит... - Кэйа задорно подмигнул, сверкая подкинутой в привычном движении монетой.       Он не был одинок. Вовсе нет. Как он мог быть один, когда вокруг столько людей? Хах, абсурд же. Единственное, ночами было странно, но это совсем другое, и вообще, нескромно задавать такие вопросы, господин путешественник.       Кэйа усмехался. Смеялся почти в открытую, активно жестикулируя руками и улыбаясь так, что даже у других челюсть начинало сводить просто при взгляде на него. Всегда такой - любой мондштадтец подтвердит - но спроси его чуть больше, разведет руками, мол, не знаю много. Человек приятный, рыцарь, остальное и не важно. Не нужно, честно говоря.       Кэйа сражался. Каждый раз как в последний, размахивая сияющим мечом. Самоотверженно, отважно, будто речь не об устранении угроз шла, а о спасении всего человечества. "Дело чести, отдаваться надо всей душой" - повторял периодически, поправляя алую кисточку на рукояти и слегка морщась от кровоточащих ран и ожогов. Некоторые из них заживали очень медленно, оставляя после себя светлые рубцы на загоревшей коже. О состоянии души говорить, обычно, не приходилось. Не видно.       Кэйа чувствовал. Теми остатками души, что отдавал по кусочку в каждой битве. Крошечной частью, большую из которой потерял в той самой битве под проливным дождем - о ней напоминала теперь только тянущая боль в выжженной глазнице.       По ночам она беспокоила больше всего. Настолько сильная, что тело сводило резкой судорогой, оседающей на кончиках пальцев. Такой, что лишний вдох было сделать невозможно - оставалось только нелепо открывать рот, пытаясь наполнить лёгкие кислородом.       В такие моменты Кэйа вспоминал. Невольно, в основном о прошлой жизни, жизни до Мондштадта. Об отце, что оставил его одного, вверяя в детские руки то, с чем не справится даже взрослый. Иногда о Крепусе, том, кто стал более реальным отцом для него. Благодаря кому он смог почувствовать, что значит иметь семью.       Хуже становилось, если в сознании вспыхивал, подобно фениксу, Дилюк. Брат. Почти что Бог для маленького мальчика по имени Кэйа. Воспоминания о нем были под запретом - рыцарю казалось, что он одной своей мыслью может осквернить светлый образ. Но сгибаясь от боли, когда дрожащие пальцы судорожно тянутся к повязке, закрывающей зияющую пустоту, все ограничения сметаются автоматически.       Тогда перед глазами мелькали кадры детства. Сияющая улыбка Дилюка, его вьющиеся алые волосы, теплые ладошки, отогревающие его собственные. Их комната, вечера в винокурне, пропитанные запахом яблок, винограда и одуванчиков. Тяжёлый меч, пронзающий грудь отца. Бушующий огонь вокруг вкупе с тающим льдом. Взгляд брата, наполненный жгучей, палящей заживо, ненавистью. Невыносимая боль в ещё видящем глазу и въедающийся запах гари.       Изо рта вырывается болезненный стон, а холодные пальцы все же доходят до куска ткани, практически срывая ее. Короткие ногти царапают кожу, оставляют длинные полосы на лице, ненадолго отвлекают погибающее сознание.       Не провалиться во тьму помогают лишь чужие руки в черных перчатках, крепко обхватывающие ледяные запястья. И голос, хрипло звучащий откуда-то сверху.       - Дыши. Пытайся дышать, Кэйа.       Его тянут на себя, заставляя сесть. Лишь оказавшись в вертикальном положении, Кэйа может глотнуть немного воздуха, не раздирая горло. Руки, все ещё держащие его, невесомо водят по спине, помогая успокоиться.       - И все же кто-то продолжает ворчать тебе над ухом...       Кэйе даже не нужно пытаться сфокусировать взгляд единственного глаза, чтобы понять, кто с ним. Достаточно ощущения горячих ладоней, кончиков огненных волос на лице и запаха вина, чтобы сердцебиение пришло в относительное спокойствие на эту ночь, а боль постепенно утихла.       Лишь когда чужое дыхание становится равномерным и размеренным, Дилюк опускает тело на кровать, размыкая объятия. Тонкое покрывало, откинутое ранее, теперь прикрывает рыцаря, согревая, пока владелец винокурни хозяйски задергивает темные занавески, препятствуя лунному свету просачиваться в комнату, которая опустеет к рассвету.       Кэйа не был одинок.       Лишь по ночам было как-то странно.