Красные ветви

Смятые купюры – в обмен на смятые тела. Её из них интересует лишь одно. Онест идёт колье из налитых бусин крови поверх халата. Белого. Выглаженного. Чистая женщина из грязного мира – разделяет плоть на части как тушу животного или конструктор. – Рассказать вам о смерти? – обращается она к Вачовски. Он едва кривит губы. У него ровные зубы и косое лицо. – Человека не спасает воля к жизни, – продолжает Онест. – Воля – прекрасная примитивная программа. Наши действия – объективация воли. Но, как и любая движущая в мире сила, воля – слепа. – Движущая сила… разве не разум? – Если в основании мира лежит разум, то откуда браться безумной войне? В её руках люди похожи на механизмы. Перед ней на столе – будущее супероружие. С мутными мозговыми оболочками, тронутыми трупными изменениями. – Всё-таки что-то есть общее у воли с инстинктами, – замечает профессор Вачовски. – Инстинкты топорны, несоответствие инстинктов с меняющейся окружающей средой толкают животных на самоубийство. Как ваша программа для вспомогательного мозга. – Она скрещивает пальцы, подводя к животу. – А воля – пластична. Работает даже в другом теле. – И не доказана, – раздраженно говорит тот. – Это хлеб философов. Не наш. Онест молчит. Она иссекает тяжи, погружает пальцы под своды черепа. Весь процесс походит на имитацию, которую они проводили на манекенах. Плоть в её руках держит форму, ровна на разрезе. Вачовски даже немного брезгливо. У процесса неприглядный вид. Монотонная работа – от молекулярного до полиморфного – слой за слоем под сканер. Клетки Беца в прецентральной разбросаны крупными угловатыми фигурами. Проекционные ядра таламуса. Свет пробегает под срезами в микроскопе снова и снова. Вачовски собирает данные. У него уже первые наброски проекта. – Я хочу разработать машину, которая поможет нации после войны. – Онест замирает. В её руках блестит тончайший слой препарата под покровным стеклом. Блестит как её глаза. – Неплохая идея. Да. Хорошая. Лишь унифицировав волю, мы будем двигаться в одном направлении. Над гробом своего сына она оплакивает лишь пустое тело.