Красные ветви

>>Бери и помни – Бери и помни, – она обнажает зубы. Протягивает обглоданный киль мелкого цыплёнка, которого не досчитались по осени. Первый снег. Стрекот тонкого льда на осушенных лужах. Цыплёнок не хотел умирать – шустрый и тощий протиснулся под калиткой. Семёрка тоже – чующий смерть скот – не хотел умирать из-за мёрзлой земли. И, вместо покорности черным воронкам, переломал много костей. Пусть сломает ещё. Одной больше, другой – меньше. Они обмениваются желаниями. Несерьёзными. Ради спортивного азарта – если можно назвать азартом угрюмую морду Семёрки, ставшую эпицентром мрака, холодильником с осенней депрессией. Ошивается у стога сена в собственной беспомощности и ненужности. Заготовлено сено. Наколоты дрова. Убран урожай. Забита скотина. Долгая зима. Чтобы выживать. Воронки снуют по липким улицам в поисках скормленных свиньям дружков. – Бери и помни, – отрешенно ворчит Семёрка. Хрустит разломанная тонкая косточка. Долго они не смогут прятаться на нежилом нулевом этаже бабкиного дома – занесло снегом уже наполовину, и это только начало зимы. Только декабрь. Без вьюг. Без метели. Мягкий снег сыплется. Пухом. На сторожку в лесу, рядом с участком под сенокос. Ни один УАЗ не проедет. Полдня пешком и сугробы по пояс. – Перчик. – Молодооойчеловек, да какое это имя, это погоняло распутной девы, кхе. – Послушай. Я пойду один. Я не буду тебя втягивать. – Эй. Мы не доиграли, – она наставляет ему шутливо рога. – Ещё тепло. Тут хуже было пару лет назад. – Да тебя волки сожрут. – А тебя – понадкусают. – Передумаешь. До вечера передумаешь. Семёрка раздраженно рычит, но всё же протягивает ей ватник, немедленно получив: беру и помню. По крайней мере, он ни разу ей в этом не проиграл. Даже из приличия не уступил. И наступает вечер. Почти без споров. В тишине. И провожает бабка их неохотно, открыв на постукивания крышку погреба. Хотя отданных ей консервов хватит, чтобы прокормить роту солдат – Семёрка тяжело вскидывает мешок на плечо. И, едва отодвигая засыпанную сугробами дверь, они выходят в ночь. Пробираются по огородам. В тишине, нерушимой стуком электричек, моторами воронков. – Беру и помню, – упрямо вопит Перчик сквозь ветер, когда Семёрка отламывает для неё крепкую ветку. Проще устоять на ногах и не провалиться в запорошённую нору. Упрямо тащится, ухватившись за спину Семёрке. И склонившиеся над ними черные ели. И обжигающий колкий мороз. Засыпается в обувь. Замедляется Семёрка, пробивающийся до этого как крейсер сквозь лёд. В кромешной мгле. Наверно, стоило сдохнуть от рук тех, кто навещал его на воронке. А не тащить её кормом лесным зверям – он оборачивается. Ему кажется, что он заблудился – произошло невозможное. В дремучем лесу. В долгой зиме. Позади он видит запорошенную пологую крышу. Отворяет дверь сторожки толчком ноги. Вваливаясь со снежными хлопьями на остывающие доски. Заволакивая девчонку за собой и сажая ближе к печке. Огонь расходится неохотно на заледеневшем хворосте, отсыревших брёвнах. Расползается по коре берёзы. И освещает комнату в прорези чугуна всё ярче. Семёрка прислушивается к дыханию и приближается к ней достаточно, чтобы она накинулась на него – резкая. Схватилась за его шею. И ожидающе замерла – вглядывается в обомлевшего-его и скалится в облачках пара: – Ха! Бери и помни! Ты проиграл, дружок. Семёрка понимается не сразу – что держит её в своих руках. Разогретых о печку. – Так не честно… Долгая зима. Выживать – полно времени.

_____________

>>Падает снег В ночь с тридцать первого на первое 13 привычно сидит у безлюдной проходной трамвайного депо. На небольшом островке, залитом тёплым светом фонаря. Запорошенном падающим снегом. Там, где мрак выедает цвета, воют собаки. Там, где «слепые пятна» у камер, сегодня нет чёрного воронка. Но 13 продолжает недвижимо следить за поворотом. И внутри напряженно пощелкивает предчувствие. Что движется к нему. Что-то приближается. Выезжает. Нет. Тащится. Запоздалый трамвай – хлопают ворота – его трамвай. Затем ударяется деревянная дверь. – Он-Ушинши! Да ты околел. – Его товарищ радостно скалится. Как скалятся собаки, которым кинули сахарную кость. – Вступаем в новый год не без неприятностей. Серый. Волчок – продырявит калашом бочок. Он стряхивает снег с рамы, налипающий ему на пальцы. Тёплый из своего трамвая. Даже не застегнул куртку. Даже не поправил шарф. Первым делом из кабины – уцепился за сигарету, захватил портфель и погарцевал по сугробам с задором молодого рысака. Хромающего на одну ногу. Подкашливает с прошлой недели. Нос красный от соплей и салфеток. Глаза красные – от недосыпа. Пар изо рта поднимается над фонарём. – Задержали, – ни то спрашивает, ни то отвечает 13, не вкладывая в речь ни грамма эмоций. Сорлы басым-ай, если бы умел ныть. Но 13, в отличие от своего товарища, не псина – в его работе не прописано желание со щенячьим восторгом лезть под приласкавшую руку. Он поднимается, подпихнув его в спину – вместо «пойдём». Сползает комьями по черному плащу снег. Падает снег. За пределами фонаря – белая дорога. Глубокие сугробы. А утром я шел, тут было чисто, – подхватывает его под руку с такой наглостью. С такой лёгкостью. Не будь 13 чем-то названным на той стороне «вундер», давно бы разозлился. Или смутился. Но в нём на зависть разведке такое бездонное «плевать», что с ним его товарищ бесплодно аукается день ото дня. И, поскользнувшись на накатанной площади возле ДК, долго не пытается встать. А 13 не торопится поднимать, только потом замечает: он смотрит на старый плакат поверх стеклянного монумента фасада – на потянутую руку. К победе. – Окоченеешь. Ему отраднее распугивать шпану со скамейки перед подъездом. – Пшли! – И разом словно становится выше, огромнее, злее. Старой заржавевшей мортирой. – Вон! Одного – за шкирку в сугроб. Второго – борзого со сверкающей неумело бабочкой – пинком в дальний полёт по грязи развезённой дороги. Остальные разбегаются сами. Молча. Не пригрозив перед уходом. – Сопляки. Мне они спать мешают, – фыркает себе под мушку 13. На самом деле очень добро. – И тебе мешают. Но ты терпила. Добрый, верный, в меру ворчливый – настоящий товарищ – сослуживец так его называет. С тех пор, как вернулись с войны. Но разлучиться так не смогли. Обращается к нему ласково на своём «Он-Ушинши». А 13 просто приучен отмечать его Серым, вместо непроизносимого имени на букву «с». Настолько непроизносимого, что 13 первое время вглядывался в рожу товарищу и искал хоть намёк на это имя. А не от деда-прадеда. За полчаса до двенадцати они заходят домой. Пихаются в узком коридоре, разбегаясь по разным углам: 13 на кухню, товарищ – в душ. Недолго греется, подбирая осточертевшие сопли. И, лишь мазнув взглядом на себя в зеркале, надевает рубашку с длинным рукавом. Прячет под ней выцветшую наколку. Серый волчок – не соскочишь, дурачок. – Ты будешь с майонезом или со сметаной? – спрашивает 13 над заготовкой салата. – Ну выбери сам. 13 угрюмо поворачивает морду. Ему на вкус всё одинаково. – Сметана, – выпаливает товарищ. Словно со спины чувствует направленное на него дуло. – Смета… Онушиншияжепросилвешатьплащнаплечики. 13 его не слушает. За запорошенным старым окном – вдали, за деревьями, где падает снег – стоит чёрный воронок. Они тоже – наблюдают. Бдят. Не дают покоя. Их бы тоже как шпану – на бутылку. Пускай спецы. Пускай опасные. Это лишь распаляет давний забытый азарт, с которым на войне 13 убивал. Будучи нацеленным своим товарищем. – Триста три. Не жи… – Тот задёргивает занавеску. – Не вернусь. Мне и без «крыши» хорошо. Они мне больше не мать и не отец. И не. Косится на впихнутый в руки салат. – Я замешал. Относи. И его выдворяют с кухни, придержав за плечи и настойчиво подпихивая. 13 бы никогда не поверил в эти легенды про 303, если бы сам не был тем, кем является. И, возможно, лучше служить псом правительству с ними, чем прогнивать на отшибе. Зачищать отголоски долгого позора войны. Но решать не ему. И он тоже несёт с кухни тарелки, привычно просачиваясь в узкие поёмы. Приходит на включённый телевизор, открытое шампанское. На начало Обращения, на которое его товарищ поглядывает с каким-то садистским умилением, пожёвывая ириску. У 13 всё сводит от этих ирисок. Как их вообще можно есть. На начало курантов они берут клочки бумаги. 13 быстро записывает короткую фразу и сжигает над бокалом. Тот тоже, кажется, сжигает. И выпивает. Успев. – С Новым Годом, Он-Ушинши. – Он смотрит на него, как когда-то смотрел на войне. В его взгляде слишком много горечи. – А ты говорил, что не вернёшься. Падает снег. За окном. И не вернулся, – хочет сказать 13. Но загадывает, чтобы следующий год прошел без перемен. Ведь его правда всё устраивает. И, убираясь следующим вечером, 13 находит кусок бумаги под журнальным столиком. Его товарищ, застрявший в проблемах и пробуксовывающий очередной год, так ничего и не загадал. 13 смотрит на него: обмотанного пледами, парящего ноги и проверяющего градусник. Он наворачивает ложками малиновое варенье из какой-то далёкой деревни. И удивляется: почему опять тридцать девять. Не меняется. Без перемен. За окном всё так же падает снег.