Красные ветви

Когда Онест касается его обнаженных влажно блестящих мышц – прижимается к ним ладонями – их пульс сливается воедино. Как в утробе. Как в окопе. Как в могиле. Таких как он – в общую неотчуждаемую кучу гнилья. С неотчуждаемым правом на жизнь. Где от боли пересыхает в горле – жажда мучает одновременно с ранами. Жажда тянется в синтетике трубок, заменивших на годы его пищевод, желудок, кишечник. Бычьи цепни, припавшие к сочной плоти – Суйсо видел себя через камеры. Суйсо боялся позволить себе думать, что это он. Пока Онест не надрезала шланги, и не стало припекать в лёгких, как от регенеративного патрона. Пока Онест не извлекла сохранившиеся фрагменты его тела и не погрузила в мягкую глубину раствора. С неотчуждаемым правом на свободу. В условиях наращенной с нуля красивой молодой оболочки. Чтобы в итоге надеть железную маску – с неотчуждаемой физической и психической неприкосновенностью. Его воротит от собственного отражения: в Берюрен каждая поверхность – полированная мрачная зеркальная гладь. Видит себя за тысячью непробиваемых стёкол лабораторий и миллионом хромированных автоматических замков. Без глубоких ожогов на руках и привычных шрамов на скулах – Суйсо прикасается к своему лицу как к инородному, чужому, неполному. – Нотабене, хэер Арахабаки, для чего вы существуете, – напоминает ему Онест. Пустые строчки бесконечного текста. И сжимает ещё неокрепшие заново мышцы. Жесткими пальцами в перчатках, к которым он настолько привык. Как и к столь естественному искусственному телу – своему и её – Суйсо уже не вспоминает о неотчуждаемом праве на достоинство личности. Как и не вспоминает о собственной личности и собственном страхе. И том старом колком: ваши действия нарушают принципы евгеники, доктор Онест, – не страшно, не страшно смотреть на мать с бронёй вместо глаз, – вы сами называли школу Менгеле изжитой и порочной. Такой простой способ остаться без зубов. Или без глотки. Но он не в том возрасте, чтобы из него выбивать дурь физическим насилием. Достаточно напомнить. Достаточно сказать – сколькими он сам манипулировал в собственных целях, сколько трупов лично закопал в глубокой общей могиле. Сказать: – Вы рождены заново с чувством вины. И – нотабене, хэер Арахабаки – это единственная неотчуждаемая вещь во всей жизни.