Цветы мне говорят прощай

Цветы мне говорят прощай

      Мы слишком выросли – я и Сью. Мы больше не вернемся.       Я больше не вернусь. Впервые Четверо перестали быть единым целым, к чему так привыкли за пятнадцать лет. Скажи мне кто раньше, что я буду из кожи вон лезть, чтобы не позавидовать младшим – рассмеялся бы в лицо. Зависть никогда не числилась среди моих грехов. Но сейчас…

Ты больше не увидишь близко Родное поле, отчий край.

      Для пришельцев Нарния стала второй родиной, затмив первую. Прикипела к сердцу, вошла в легкие воздухом, растворилась в крови весельем и нежностью, азартом битвы и торжеством победы. Вложила в руки меч и скипетр, отпечатала лицо на монетах и картинах, а потом сказала – убирайся.

Шуми, левкой и резеда. С моей душой стряслась беда.

      Деревья шумят без всякого ветра. То шепчутся дриады, переглядываются, качают головами. Дриады живут по две-три сотни лет. Я старше всех нынешних дриад.       Барельефы в кургане Аслана растрескались от старости. Крошево под ногами, повсюду трещины и пыль. Эд сказал: они моложе нас. Лицо брата не тронуто щетиной, но он и впрямь старше древних стен. И я тоже.       При нас и кургана-то не было…

Не пой! не пой мне! Пощади. И так огонь горит в груди.

      Нарнийцы поют не так, как тысячу лет назад. Я любил их песни, множество знал наизусть. Верховного Короля учили обращаться не только с мечом. Нынешних я не знаю, не подпою ни одну.       Кто я для них? Тень, призрак из глубины веков? Нас толком не помнит даже Старая Нарния. Да и как теперь разобрать, кто больше нарниец – я, не знающий нынче даже верных троп, или выросший здесь тельмаринский мальчик, которому я помог отвоевать трон. Он смешной, этот Каспиан. Он полезнее, чем я. Быть может, этим он и раздражал. Так не хочется чувствовать себя стариком в пятнадцать лет.       Или в тридцать? Сколько мне лет? Даже на такой простой вопрос нет ответа.

Не всякий, длани кто простер, Поймать сумеет долю злую.

      Четверо детей нечаянно поймали измученного птенца. Птенец ел с наших рук, клевал ладони острым клювом, но рос и набирался сил. А потом взлетел яркой птицей, а мы остались стоять с протянутыми ладонями, будто нищие. И велика ли после того разница между нищим и королем?

Я не люблю цветы с кустов

      К подножию наших тронов носили цветы охапками – с апреля по глухую осень. Сьюзен обожала розы и орхидеи, к ее истинно королевской красоте они подходили как нельзя лучше. Эдмунду сперва не носили ничего, потом оттаяли – или осмелели. Гладиолусы его вполне устраивали. Люси заваливали вообще всем, что цвело, но более всех по душе ей были цветы яблонь и вишен. По весне ее трон украшали цветущими ветками с нежнейшим ароматом. Лу шло безумно. И, хотя наши вкусы с ней обычно совпадают, но здесь мы расходимся.

Я только тот люблю цветок, Который врос корнями в землю, Его люблю я и приемлю, Как северный наш василек.

      Сью ворчала, что у меня плебейский вкус. Не к лицу де Верховному Королю вплетать в золотую корону васильки с полей. Я знаю, что это сорняк. Но синие цветы и колос ржи или пшеницы – скромная польза и обманчивая красота – казались мне самым подходящим украшением. Напоминанием – быть столь же полезным, как рожь, и не обманываться ложным блеском васильков. Всё равно им суждено быть вырванными и выброшенными. Мне казалось – Верховному Королю пристала толика милосердия даже к тому, кого ждет столь незавидная участь.       Разве самому королю уготовано что-то иное?

И на рябине есть цветы, Цветы — предшественники ягод.

      Впервые я целовался с рябиновой дриадой. Высокая – выше едва не на голову – гибкая, с чуть шершавой кожей. И веткой рябины в волосах. Незрелой рябины.       Быть может, мне не стоило… Я не был женат. Никто из Четверых не был. Но жар костров и хмель трав, и медвяные ночи, и оплетавшие то ли руки, то ли ветви не оставляли сил уйти. Да и не слишком я противился, в самом-то деле.       Отчего не женился? Этот вопрос я слышал не единожды, и он изрядно раздражал. Впрочем, его ненавидели все Четверо – с поразительным единодушием. Не знаю, отчего так вышло.       У меня не было детей. Незрелым ягодам не дали вызреть. Не дали налиться сладко-горьким соком, нарастить алой мякоти, лопающейся в руках от переизбытка спелости.       Ни у кого из Четверых не было детей. Я с ужасом думаю, во что должна была превратиться Нарния после нашего ухода. Если бы мы знали…

Они на землю градом лягут, Багрец свергая с высоты.

      А на что мы надеялись? Неужели думали, что так будет вечно – поля и просторы, отвоеванные, освобожденные. Казалось – можно вдохнуть полной грудью. Убрать подальше мечи, лелеять рожь и пшеницу, поднимать чашу за чашей в отблесках не военных пожарищ – мирных костров.       Нас называли «Весна Нарнии». Это было… приятно. И мы поверили. Я поверил. Мне порой говорили, что я на ней женат. Я смеялся, но это льстило. Такое говорят далеко не каждому правителю. Мне и впрямь казалось, что Нарния властвует над моим сердцем. Что нас нельзя разделить, разъединить, ведь мы спаяны пророчеством и кровью – Аслана, Эдмунда, моей собственной. Меня тоже ранило в битве при Беруне. Не так, как брата, но всё же. Казалось – крови довольно, чтобы на ее фундаменте воздвигнуть крепкие стены. Стены страны, в которой больше не понадобится проливать ничью кровь.       Каким же я был глупцом.

Они как жизнь, как наше тело, Делимое в предвечной мгле.

      Нарния провела без меня тысячу с лишним лет. И Верховный Король стал легендой, одной из многих. Можно подумать, других достойных королей после нас не было. Тельмарины обосновались здесь давно, и вряд ли они стали бы вконец разорять место, где жили сами.       Признавать достоинства за противником сложно. Но это первый урок для воина. Я выучил его – и не собираюсь забывать.       Я ведь в самом деле был морально готов к тому, что Мираз меня убьет. Насколько вообще можно быть к подобному готовым. Если всё, что Верховный Король мог предложить своей стране – собственную смерть, я был согласен. Если ей ничего другого от меня более не нужно.       А ей не нужно.       А мне?

Любовь моя! Прости, прости. Ничто не обошел я мимо. Но мне милее на пути, Что для меня неповторимо.

      Я не бежал от сражений. Но и не искал их нарочно. Я не искал любви – и не уклонялся от объятий рук-ветвей дриад. Мне казалось – я проживу так всю жизнь.       Мне много чего казалось.       Когда мы вернулись сюда, сердце оглушила радость. Мы снова здесь, я снова единое целое со своей страной. Я смогу быть полезен ей. Я вновь смогу открыто любить ее и трудиться на ее благо. А она будет в ответ обожать своего короля, как когда-то.       Меня любили чуть больше, чем остальных. Это смущало, но я покривлю душой, если скажу, что не радовался этому. Я привык – и ждал того же вновь.       В этот раз никто не спешил мной восхищаться. Никто не помнил меня – настоящего, с васильками в золотой короне. Короля, ходившего пешком чаще, чем ездившего в колеснице. Та статуя над сундуком с заботливо уложенными вещами… Это не я! Я не был настолько красивым, надменным и презрительно опиравшимся на Риндон.       Или был? Если народная память сохранила Верховного Короля именно таким…

Неповторимы ты и я. Помрем — за нас придут другие. Но это все же не такие — Уж я не твой, ты не моя.

      Быть может, и лучше, что я больше не вернусь в Нарнию. Если ей нужен такой король… Пусть эта роль уйдет кому-нибудь другому. Каспиан вполне подходит. Он честен и отважен. Остальное придет. Тем более его воспитывали как принца.       Еще бы не кололо так сильно под ребрами. От разрушенных остовов Кэр-Паравэла. От изменившихся песен. От сменившейся манеры боя – я не знал и половины приемов Мираза. А он не знал моих. В поединке мне помогла случайность. Быть может, у этой случайности неслышно ступающие лапы и мягкая грива, которую так любит Люси.       Люси, дорогая моя Люси… Зачем я полез за тобой в шкаф? Надо было остаться в пустой комнате. Не было бы сейчас так пусто на сердце.

…не увидеть больше близко Ее лицо, любимый край.

      Слезы не к лицу мужчине и воину. Но в песнях, которые пели в Золотом Веке, влюбленные мужчины, отважные рыцари не стеснялись рыдать, расставаясь с любимой навек. Я был женат на Нарнии. Сегодня она вернула мне обручальное кольцо. И потому я плачу – и не стыжусь этого.       Будь счастлива с новым королем, моя дорогая. Надеюсь, он сбережет тебя лучше, чем я.       Впрочем, когда это Верховный Король мог позволить себе роскошь надолго предаваться унынию?

Ну что ж! пускай не увидать. Я поражен другим цветеньем

      Я любил ее целый год в разлуке. Кто помешает мне любить ее дальше – пусть без надежды на взаимность? Нарния с того не станет хуже. Она создана не для того, чтобы удовлетворять мои прихоти. Она не ручная. Как и ее создатель.

И потому словесным пеньем Земную буду славить гладь.

      Я сберегу ее – в своем сердце.       Может, самому начать стихи писать? Я люблю поэзию, но никогда не пробовал писать сам. Теперь будет повод.       Да разве можно описать хоть какими словами – ее поля, ее просторы и дубравы, волосы дриад и смех русалок, мощь кентавров и величие гор, и звезды, огромные нарнийские звезды… Зубчатые лепестки сорных васильков, что ложились в вязь золотой короны так ловко, будто им там самое место.

Как стебель тулово качая, А эта разве голова Тебе не роза золотая?

      Дриады говорили, что им не нужно золото – кроме золота моих волос. Острые и колкие на язык, они много чего еще говорили – такого, что у меня полыхали даже уши. Пока не выучился отвечать на уровне. И не наловчился сам делать комплименты прежде, чем начнут в очередной раз восхвалять Золотого короля.       Впрочем, у Эдмунда очаровывать дам всё одно получалось лучше.

Мне страшно жаль Те красные цветы, что пали.

      Нарния встретила нас развалинами и тишиной – такая стоит на кладбище. Но на кладбище можно подойти к дорогим могилам, постоять, поговорить с ушедшими. С кем говорить здесь? За столько лет никаких могил не осталось.       Страну охватил хаос без нас, и я не могу перестать думать, что мог бы это предотвратить. Должен был. Мы были слишком беспечны. Я был. Сколько крови пролилось из-за моей бездумности?       Оставь мы наследников – быть может, Каспиан Завоеватель получил бы иное прозвище.

Цветы людей и в солнь и в стыть Умеют ползать и ходить.

      Эд говорил, что главное, чему его научил Каменный Стол – не брать на себя слишком много. В том числе ответственности, ибо за ней может прятаться гордыня. И впрямь, излишне думать о случившемся на его месте – можно было тронуться. Я бы не смог. Как и часто не умел вовремя остановиться, рассчитать собственные силы. Брат останавливал меня, когда слишком уж заносило.       Но сейчас – не остановит. Не поймет. Ему обещана надежда и трепетное ожидание – среди обычных дней то и дело выискивать свет Нарнии. И это невыразимое облегчение, когда всё же понимаешь – дома, снова дома.       Нарния была моим домом. Верховный Король, лорд Кэр-Паравэла и прочая, прочая, теперь бездомный.       Тем более не утешит меня Люси. Лучик солнца, моя дорогая Люси, я так рад, что и ей обещана надежда. Менее всего я хочу омрачать ее своей тоской. И… она просто не поймет. Четверо перестали быть единым целым. Мы больше не в равном положении.       Я мог бы разделить печаль со Сьюзен. Но что-то подсказывает мне – она наименее нас всех привязана к Нарнии. И сейчас чувствует скорее облегчение, чем печаль. И я… не могу ее за это осуждать. Возвращаться оказалось больнее, чем ждать чуда. Глупо обижаться, если она не желает подвергать сердце новой порции боли.       Но это значит, что я остался один.

Головку розы режет сталь, Но все же не боюсь я стали.

      Есть легенда о спящем в пещере глубоко под землей Отце Время. Говорят, когда он проснется и затрубит в рог, придет конец этому миру. Меня радует, что хотя бы этого я не увижу. Это было бы еще хуже, чем вечная разлука.       Я как-нибудь переживу. Должен пережить. Аслан сказал, что это прощальное испытание Нарнии – разлука с ней. И сказал, что мы можем отыскать его в своем мире. А значит, и Нарнию, ведь они неразделимо связаны.       Может быть, мне это удастся. Я надеюсь.       Я должен.

И потому, что я постиг, Что мир мне не монашья схима, Я ласково влагаю в стих, Что всё на свете повторимо.

      Может быть, когда Люси и Эдмунд вновь побывают здесь и расскажут о своих приключениях, я сумею порадоваться за них, и моя боль утихнет. Говорят, время лечит. Хотя пока я убедился только в том, что оно убивает. Отец Время, верно, страшнее чудовищ и той нечисти, с которой приходилось сражаться. Кто я такой, чтобы бросать ему вызов? Король, которого отторгла собственная страна…       Но я не забуду Нарнию. Сколько бы времени ни прошло. Я клянусь ей в вечной любви – пусть отныне невзаимной, это не имеет значения. В конце концов, Прекрасная Дама не обязана снисходить до рыцаря. А пока она живет в моем сердце – всё не зря.

Я милой голову мою Отдам, как розу золотую.