talking to myself again

2015 — ВЕСНА

Почему я продолжаю нуждаться в тебе, хоть и знаю, что это причиняет боль?

      Чимин пытается, правда пытается - пусть и терпит неудачу, - сильно не взращивать в себе надежду на что-то, когда Чонгук ложится в его кровать, после месяцев попыток вконец отрицать чиминово существование.       Ну, может, и не совсем вконец, ведь через какое-то время Чонгук всё же вновь начинает с ним нормально разговаривать, однако даже так, стоит признать, напряжение всё ещё тучей нависает над ними, стоит им остаться наедине, даже сейчас. Но он больше не винит Чонгука - вся вина за произошедшее целиком и полностью лежит на Чимине, а Чонгук... Вероятно, он изо всех сил старался оставаться его другом, несмотря на сложившуюся ситуацию.       Чимин хотел бы сказать, что совсем не жалеет о том, что в своих чувствах признался Чонгуку тогда, год назад, но ведь это было бы откровенной ложью. То количество стыда, озлобленности, с коими ему пришлось столкнуться в последующие после признания месяцы, - всё это было чем-то таким, что ему хотелось бы и вовсе не проходить. Если бы он только знал, чего будет стоить открыть своё сердце Чонгуку... Он бы запечатал их в себе навечно. Но в то время эта односторонняя любовь причиняла ему такую боль, что он начал думать, будто признание сможет положить всему конец, в независимости от исхода. Скажи Чонгук "нет" - и чиминово сердце наконец успокоится, хотя, если быть откровенным до самого конца, хотя бы с самим собой, то он почти - почти, - ожидал "да" в тот самый момент, полной неоправданной уверенности, глупости, тупости.       Конечно же, впереди его ожидала ещё большая боль. Конечно же, Чонгук не мог ответить на его чувства взаимностью.       Хуже всего была улыбка, которую ему приходилось буквально выдавливать из себя перед объективами камер в последующие дни, наигранный смех, звучащий чересчур раздражающе даже для его собственных ушей, отчего ему хотелось сжаться до размеров пыли и какое-то время просто не двигаться - какое-то время, порой растянутое до вечности. Даже стоять рядом с Чонгуком, изо всех сил стараясь собственным видом не показывать, что в груди его разрывается, воя, сердце, было одной из наитруднейших вещей, которые ему когда-либо приходилось делать.       Чонгук ведь даже не был с ним груб тогда.       Он лишь наклонил голову, на щеках его расцвёл лёгкий румянец, и сказал своим мягким совсем мальчишеским голосом: — Ты мне не нравишься.       И Чимин ничего не смог сделать, кроме как улыбнуться, пусть сердце его и разрывалось на части, улыбнуться, хотя всё тело и начинало болеть от стиснутых зубов. — Всё в порядке, Чонгуки, — успел он сказать в удаляющуюся спину Чонгука. — Я просто хотел, чтобы ты знал.       Той ночью Чимин рыдал так, как никогда раньше. Он плакал и плакал, до тех пор, пока ему не стало казаться, что он вот-вот потеряет сознание, пока вдруг охватившие его головокружение и оцепенение, наконец, не позволили провалиться в сон без сновидений.       Он до сих пор помнит, как на следующее утро, проснувшись, пожалел, что не умер, лишь бы не встречаться с Чонгуком в тот день и каждый, каждый день после. На тот момент ему было всего-то двадцать лет, но он уже был уверен, что жизнь просто не может быть более жестокой, чем сейчас.       Вот только Чимин не может, как любой другой человек, скрыться за стенами дома, дабы позаботиться о разбитом сердце, прячась от всего мира и, в особенности, от страшных, но по-прежнему любимых глаз. Нет. Ведь у Чимина есть работа, и эта работа подразумевает жизнь бок о бок с человеком, что отверг его чувства.       И всё же винить в этом он может только себя.       Единственное, что ему остаётся, это двигаться вперёд, повторяя действия раз за разом, пока не исчезнут последние остатки боли. И этот момент всё ещё не наступил, ведь каждый раз, когда он позволяет собственным мыслям остановиться на этой теме, ему ужасно хочется ударить: что-то, кого-то, а может себя - он не уверен, как не уверен и в том, что память о том дне когда-либо сотрётся полностью, но сейчас... Да, сейчас ему лучше, он смог отпустить это. Правда.       Поэтому, когда Чонгук вдруг скользит под его одеяло, устраиваясь рядом с ним, всего за пару дней до камбэка с "I Need U", так, словно ничего, абсолютно ничего не произошло, словно он не отталкивал Чимина, словно не делал вид, будто того не существует, целый год (да, возможно, Чимин слишком суров в словах, однако именно так он себя чувствовал, хоть на самом деле Чонгук хорошо относился к нему большую часть времени, в какой-то момент даже перестав выглядеть так, будто боится к нему прикасаться), обнимая его за талию и притягивая к себе...       Мозг Чимина даёт сбой.       Должно быть, так оно и есть, иначе почему все тревожные мысли внезапно исчезают в белом шуме, а внимание сосредотачивается лишь на пылающих точках соприкосновения их тел. Он не в силах пошевелить ни одним мускулом. Он даже не уверен, что может дышать.       И совершенно не важно, что он там вдалбливал себе в голову в последнее время, в чём себя уверял, теперь-то всё становится ясно, Чимин понимает, что на самом деле ничего он не отпустил.       Он остаётся неподвижным, пытаясь вновь нормально дышать, так долго, что почти из кожи вон выпрыгивает, когда Чонгук бормочет в его шею тихое "Хён".       Должен ли... Должен ли он дать ему знать, что проснулся? По правде, последнее, что сейчас Чимину хотелось бы, это говорить. Потому что если он всё же сделает это, то Чонгук точно узнает, что он сходит с ума. Молчание затягивается, пока он пытается найти решение, отчего становится всё более и более неловко ответить наконец, так что он решает оставить всё, как есть. Чонгук тоже сдастся. Если у него есть что-то важное, то он может это и утром сказать.       По крайней мере, так думает Чимин, пока за его спиной не раздаётся тихий совсем, едва слышный шёпот: — Я люблю тебя.       Что. Ч т о.       Чимин почти кричит в ответ что-то бессвязное, однако в последний момент справляется с собой, лишь пальцы ног сгибая под одеялом, не слыша ничего - лишь только собственное набатом грохочущее сердце.       Всё в порядке. С ним всё в порядке. Это... Это всего лишь случайность. Может, запоздалое извинение. Друзья постоянно говорят друг другу нечто подобное. Например, Чимин сам постоянно мемберам талдычит, что любит их.       Вот только Чонгук так не делает, никогда, не так ли? Он ведь стесняется так говорить. Так почему же он сделал это сейчас? Почему он сказал так? И кому, Чимину? Из всех людей? Это просто не может его не волновать. "Он думает, что я сплю", - на полпути осознаёт Чимин, чувствуя, как разбивается вновь. - "Ох, Чонгуки...".       Чонгук слишком стесняется, чтобы говорить такое средь бела дня, поэтому дождался, пока не станет безопасно, пока он не станет уверен, что Чимин не сможет отвергнуть его слова - лишь принять.       И Чимин принимает. Ему всё равно, даже если это лишь по-дружески, он примет эту любовь и будет держать её близко-близко, лелея у самого сердца. И когда тихие слёзы начинают капля за каплей срываться с уголков его закрытых глаз, крошечная, жалкая часть его не может перестать жарко повторять "Спасибо, спасибо тебе, я тоже тебя люблю, я люблю тебя...".       Когда Чимин просыпается, то удивляется, что ему вообще удалось заснуть этой ночью.       Чонгук всё ещё спит как убитый, дыша низко и глубоко, словно статуя, совсем неподвижный. Как и всегда, это зрелище немного тревожит Чимина - их макнэ спит так крепко, почти труп, - однако эти знакомые ощущения так приятно поселяются меж чиминовых рёбер. Он светится - тёплым, туманным сиянием, - когда на цыпочках вылезает из постели и идёт на кухню; оно не оставляет его и тогда, когда он, позавтракав, садится в машину по пути к следующему шоукейсу.       Чонгук его любит.       В конечном итоге Чимин не в силах удержаться от того, чтобы не рассказать всем об этом, ведь он попросту - патологически практически, - не способен удержать свои чувства в себе. Достаточно было и того, как он раз за разом лип к Чонгуку, не в силах оторваться, после фиаско с признанием, несмотря на то, что отлично знал, что это лишь оттолкнёт младшего от него ещё сильнее.       Но любовь - ах, эта любовь, которую он испытывает к этому мальчишке, - буквально сжигает его изнутри, и, совсем как раньше, он чувствует, что слова погубят его, если он попытается удержать их в себе. Поэтому он даже не пытается.       "Эй, все, знаете, а Чонгук обнимает меня каждую ночь перед сном".       Фанаты буквально визжат, в восторге от такой аппетитной информации, и Чимин в ту же секунду благодарит Небеса и всех Богов за то, что сумел разыграть это так, будто Чонгук попросту тоскует по дому, как маленький ребёнок. — Не мели чепухи, — в микрофон отвечает Чонгук, меж его бровей пролегает небольшая складка.       И всё. Больше ничего.       Чимин лишь с трудом может поверить, что происходящее реальность, однако подобные ситуации происходят снова и снова, с каждым разом становясь будто легче, пока он не начинает чувствовать, что становится всё решительнее и пусть и чуточку но смелее. — Кое-что мне всё же в нём не нравится, — однажды говорит он радиоведущему, жадно наблюдая за тем, как Чонгук, слегка склонив голову набок, бросает на него робкий взгляд через весь стол, после поднимая руку, дабы застенчиво поиграть с прядкой волос. — Но он милый.       И вслед за этим даже не следует желание ударить себя по лицу.       Кое-что действительно всё же есть, что ему в Чонгуке не нравится, но это вовсе не тот факт, что младший не может ответить на его чувства взаимностью - такое не зависит от человека и может произойти с кем угодно.       Нет, всё дело в том, как бесчувственно по отношению к нему ведёт себя младший. Сначала - грубые комментарии по типу "мужчины не должны вести себя так с другими мужчинами" и всё в этом духе, а теперь... Теперь, однако - совершенная противоположность тому, что было ранее, - их маленький секрет, шёпотом гремящий сладким "Я тебя люблю" по ночам, и в такие моменты чиминово сердце всегда, всегда пропускает удар или два, прежде чем он с силой щиплет себя, дабы убедиться в реальности происходящего.       Чонгук любит его. Любит, как старшего брата - Чимину следует напоминать себе об этом чаще.       Правда следует, даже не напоминать, а зарубить на носу, но стилисты вдруг решают покрасить его волосы в яркий, чертовски смелый красный цвет, и Чонгук начинает смотреть на него чуточку больше.       Он ловит себя на том, что тоже смотрит на Чонгука, когда того вдруг одевают в форму полицейского, так славно подчёркивающую его тонкую талию, и волосы укладывают так, что лицо выглядит выразительнее, брови словно выставлены на показ, и, боже, с каких это пор у этого мальчишки такая острая линия подбородка? Он растёт. Как бы Чимин ни старался, он попросту не может больше игнорировать, как чонгуковы плечи становятся всё больше и больше, заполняя пространство рубашек да футболок, спустя месяцы интенсивных тренировок, не может игнорировать и мышцы на чужих руках, выразительные вены, линию шеи. Всё чаще ему приходится напоминать себе, что Чонгук ещё не совершеннолетний, а сам Чимин теперь взрослый, официально, так что ему нужно взять на себя ответственность за свои чувства и ни в коем случае не позволять им выйти наружу.       Он просто не может позволить себе поставить Чонгука в неловкое положение, не теперь, когда тот так мил с ним, пусть и по-прежнему старается избегать чересчур интимного контакта, вот только часто... Когда находится рядом с ним, Чонгук так часто смотрит на него с той искрой удивления в глазах, которой раньше не было - или, может, Чимин просто никогда этого не замечал?

2015 — ЛЕТО

Никого не вижу, кроме тебя

Смотри, я честен со всеми, но не с тобой.

      Лето полно волнений. Посреди их первой большой победы, новообретённой уверенностью Чимина в своей внешности и чонгуковым к нему отношением Чимин чувствует себя так, будто он бредёт по облакам, постоянно рискуя рухнуть вниз на землю. Разве у такого не должно быть обратной стороны? Белое ведь не может быть чисто белым, найдётся и чёрное, не так ли? Во всяком случае, до сих пор ничего не произошло, так что Чимин продолжает ожидать подвоха, ведь однажды он совершит ошибку, рано или поздно, но это случится.       Но он старается всё держать под контролем, правда, старается. Старается держать себя в руках, отказываясь разрушать ту хрупкую, новую связь, что расцвела между ним и Чонгуком, каким-то неудачным словом или жестом. Всё по-другому, теперь, когда Чонгук слегка выше него и всего через год станет совершеннолетним (и Чимин и вправду вот совсем не собирается даже думать об этом). Всякий раз, когда Чимин краем глаза видит их старые видео - случайно, конечно, ведь ни при какой ситуации он добровольно не подвергнет себя такой пытке, - он задаётся вопросом, куда же делся этот маленький мальчик с большим носом и мягкими чёрными как смоль волосами.       Теперь же чонгуковы волосы неожиданно превратились в солнечный блонд. С этим цветом он выглядит так непривычно, так... странно, кажется старше своих лет, однако самому Чонгуку никогда не хотелось, чтобы его волосы окрасили в яркие цвета, химикаты красок чересчур агрессивны для его чувствительной кожи. Чимин знает это, поэтому сдерживает порывы взъерошить чужую макушку, хоть ему этого очень и очень хочется.       В общем, он считает, что лучше держать руки при себе. Он не знает, насколько ему теперь дозволено прикасаться к Чонгуку, что именно будет считаться братским и уместным, что ни в коем случае не пересечёт ту невидимую черту, которую его признание провело между ними.       Возможно ли, что этой линии и вовсе больше нет. Возможно, Чимин ведёт себя слишком осторожно.       Порой ему кажется, что волнуется он напрасно. Вовсю идут съёмки в Чикаго, когда Чонгук неожиданно выхватывает незадействованную камеру из рук одного из стаффа и наводит её на Чимина, отвратительно имитируя наихудших фотографов, что у них когда-либо были. — Ах, я хочу тебя.., — томно тянет он, и Чимин немного ненавидит себя за то, как сердце при этих словах делает сальто.       Совсем не так он надеялся услышать эти слова, ситуация недостаточно интимная и чонгуков тон не вызывает ничего кроме кринжа, чтобы это можно было толковать как-то иначе, нежели как тупую шутку. И всё же Чимин хохочет в ответ, щёки его слегка румянятся от внимания. Это не похоже на Чонгука. Будь это кто-то другой из мемберов - неважно кто, просто кто-то другой, - Чимин бы и глазом не моргнул, но...       Если честно, это немного задевает его гордость, но он примет это. Боже, он в чертовском отчаянии.       И именно так всё начинается - с комплиментов. И снова, Чимин и капли внимания бы не обратил, исходи это от кого-либо другого, ведь все они довольно-таки откровенно восхищаются друг другом, пусть и щедро приправляют хорошим юмором, дабы избегать неловкости и смущения. Однако такое поведение уж очень... необычно для Чонгука, что от силы лишь раз или, может, два говорил Чимину, что тот выглядит круто или же был мил, хотя был тот один-единственный раз... — А когда он улыбается, — сказал тогда Чонгук. — Его глаза такие прелестные. Он самый очаровательный парень в группе, — а после было и: — Если бы я был девушкой, то хотел бы встречаться с кем-то как Чимин-хён.       С тех самых слов прошло уже несколько месяцев, Чимин старался слишком не думать об этом, не зацикливаться чересчур. Тогда, во время этого разговора, он выглядел пусть и изумлённым, но радостным, однако в глубине души его поднималась горькая обида на Чонгука. "Да как он посмел", - пронеслось в его мыслях. Как он посмел сказать это так небрежно, отлично зная, что чиминово сердце вовсю принадлежит ему.       Но теперь, когда Чонгук так осторожно, так нежно прижимает стикер к веку Чимина, на всю съёмочную группу "Run!" - на весь чёртов мир, - заявляя: — Чимин-хён, твои глаза... Они прекрасны!       ...Теперь Чимин уже не знает, что и думать. Неужели Чонгук и правда так считает, неужели он над ним не издевается так жестоко? Но его голос звучит так искренне, почти благоговейно, серьёзность слов очевидна. И таким же до болезненного серьёзным тоном, когда они отвечают на вопросы фанатов и его спрашивают, правда ли то, что ему нравится Чимин, он отвечает: — Конечно же он мне нравится!       Чимин считает, что, должно быть, именно так ощущается вознесение на Небеса.       Жалко, правда, так зацикливаться на мальчишке, его действиях и словах, даже после того, как тот ясно дал понять, что его совершенно не интересуют отношения с ним. И он продолжает раз за разом убеждать себя, что та любовь, которую Чонгук может выразить к нему, любовь, которую Чонгук выражает, - лишь дружеская, семейная любовь, а значит, чиминово сердце просто не должно так часто и сладостно трепетать от чужих действий.       Он просто не понимает, почему всё так происходит. Чимин был так хорош, намеренно избегая всего, что хоть как-то могло напомнить Чонгуку о его несчастных и, откровенно говоря, обременительных для обоих чувствах - он ясно помнит, как настороженно Чонгук наблюдал за ним, когда им в очередной раз задали популярный вопрос: "С кем бы вы хотели путешествовать?". Никто и никогда больше не должен услышать - нельзя потому что, - что ему хотелось бы отправиться куда-то с Чонгуком, поэтому он останавливает свой выбор на Намджуне, но даже так отчего-то Чонгук всё ещё выглядел недовольным, всё хмурился, голову наклоняя. Должно быть, ему не нравились какие-либо напоминания о том, как раньше себя с ним вёл Чимин.       Чимин был так хорош, так почему же Чонгук так безжалостно его дразнит? — Не приставай ко мне, — предупреждает он, разворачиваясь к Чонгуку спиной, в то время как макнэ продолжает липнуть к нему с комплиментами.       Сейчас они в Японии, готовятся к большому фанмитингу, и Чимин никак не может сфокусироваться на тревоге по поводу перфоманса, потому что Чонгук всё продолжает и продолжает говорить, как же прекрасно Чимин выглядит.       Он даже на камеру лгать не может, что уж говорить о том, чтобы в чём-то самого себя пытаться убедить - он наслаждается этим, до невозможного наслаждается, буквально расцветая под положительным вниманием; он просто не в силах этого не признать, ведь отлично чувствует, как улыбка то и дело растягивает уголки губ, пусть он и изо всех сил пытается быть более строгим, отстранённым. Но это просто невозможно, невозможно оставаться холодным и бесчувственным, не тогда, когда Чонгук чуть ли не порхает вокруг него с радостной ухмылкой на лице, при этом выглядя так прелестно с зачёсанными назад волосами.       В конце концов они дерутся, конечно же, играюче, толкаясь да дёргая друг друга, и да, часть чиминова мозга всё ещё каталогизирует каждое движение, помечая их как уместные или же неуместные, но на этот раз всё не столь запущено, как обычно, так что этого недостаточно, чтобы держать его от Чонгука подальше.       Чонгук смеётся коротко, улыбаясь от уха до уха, вновь называя Чимина красивым, и тот просто физически не может отвести от младшего взгляда, до глупого счастливый, что ему вновь позволили быть так близко... — Ну и, в конце концов, в чём заключалась твоя миссия? — чуть позже спрашивает он у Чонгука на пути к сцене, где и состоится фанмитинг. — Заставить тебя сказать спасибо, — ни секунды не увиливая от вопроса, признаётся Чонгук.       Чимин уклончиво мычит под нос, уже было собираясь сменить тему, когда в голове вдруг щёлкает воспоминание: он вошёл в комнату, когда Чонгук уже... просто сидел там, направив на него камеру, и тогда вдруг Чонгук назвал его красивым, после чего Чимин, ни о чём не подозревая, сказал ему... — Погоди. А разве я не поблагодарил тебя с самого начала? — Да, — со смехом, вновь не скрывает Чонгук. — Ты сказал мне спасибо, как только миссия началась. Они спросили меня, хочу ли я попытаться снова, и я подумал, что это будет весело, так что... — Весело, — эхом отзывается Чимин. — Ну да, ведь смеяться над старшими это так весело теперь.       Чонгук бросает на него взгляд краем глаза, явно озадаченный. — Но я не смеялся над тобой. — Конечно. — Не смеялся! — теперь его голос звучит расстроено, и Чимин мысленно ругает себя за свою обиду. — Ты действительно великолепно выглядишь, твои волосы... Ах, неважно.       Несмотря на навязчивое желание услышать больше, Чимин успешно усмиряет в себе порыв вытянуть из парня больше комплиментов, и, когда они, наконец, достигают лестницы, голос и звуки предвкушения толпы, к счастью, заглушают его замешательство и радость.       Сейчас не время быть влюблённым мальчишкой.       Но, очевидно, сейчас совсем не время быть Пак Чимином. Он чуть не умирает от неловкости.       Дело вот в чём: может, он пересидел на диете, чуточку. Это немного другая диета, в отличие от предыдущей она предназначена вовсе не для того, чтобы увеличить мышцы, заставляя их соблазнительно выпирать, а скорее для похудения, эдакая симуляция, будто ты уже поел, игра с едой - скажем так, - где нужно хотя бы попытаться создать впечатление, сделать вид, что ты ешь, после чего, как бы стыдно ни было признаваться в этом, раз или, может, два вызывать рвоту. Это... не так уж и важно, ведь у Чимина всё под контролем, но, увы, у этой диеты есть свои минусы и проблемы, а именно - слабость и усталость.       И может, задерживать дыхание в течение достаточно долгого времени, притворяясь сердитым, отчего кровь приливает к голове, не самая лучшая идея при соблюдении такого рода диеты.       Он полностью отключается, кажется, будто всего на секунду, но уже в следующий миг - что он в полной мере осознаёт, по крайней мере, - он просыпается за кулисами с чертовски болящей скулой. Остальные говорят ему, что он ударился лицом о динамик и что ему повезло, что он вообще не свалился со сцены.       И никто, совершенно никто не понимает, что произошло, почему Чимин упал в обморок лишь потому, что задержал дыхание? Разве секундой ранее он не чувствовал себя хорошо?       Чимин позволяет им болтать между собой, ничего не говоря и не желая ничего, кроме как вернуться на сцену и извиниться перед фанатами.       Мемберы собираются вокруг него в какофонии взволнованных восклицаний, пока могут, но уже слишком скоро приходит очередь вернуться на сцену, для следующей части - самой захватывающей в их представлении, - так что они прощаются с ним, со словами сочувствия похлопывая по плечу. Чонгук подходит к нему последним, однако не уходит сразу, задерживается, застенчиво поджимая губы. — Ты в порядке? — наконец спрашивает он, вдруг поднимая руку, но так неловко повисает в воздухе.       Чимин находит в себе силы лишь чтобы кивнуть, полностью опустошённый, и физический аспект его состояния даже не самое худшее, он просто не знает, как справиться с сильнейшим разочарованием и стыдом из-за того, что ему пришлось пропустить такое большое и важное событие - и почему, - потому что он попросту не может контролировать собственное тело. Так какой смысл, какой смысл во всех этих тренировках, если он свалится в обморок после пары пропущенных приёмов пищи?       Не оттолкнутый безразличный состоянием Чимина, Чонгук кружит вокруг него, упрямо игнорируя стафф, что уже минуты отсчитывают до выступления с "I Need U", пока Чимин не поднимает на него вопросительный взгляд, полулёжа на тонком матрасе. — Положись на меня, я постараюсь скаверить тебя так хорошо, насколько возможно, так что не беспокойся, — говорит Чонгук, когда ловит чиминов взгляд.       Его уверенность пошатывается, но Чимин старается утешить себя мыслью, что с Чонгуком в центровой позиции выступление совершенно не может пойти не так.       В конечном итоге он вообще оказывается не в состоянии вернуться на сцену: головокружение слишком сильное, а на нежной щеке уже расцветает синяк. После быстрого визита в больницу стафф решил, что ему лучше остаться в отеле, на что Чимин даже и слова против сказать не смог, учитывая, насколько он измучен и обессилен.       И затем начинается томительное ожидание.       Он пытается вздремнуть сразу после долгого горячего душа, но просто не может заснуть - зрительские крики всё ещё оглушительно звучат в голове. Его череп пульсирует, и тяжкие удары по векам никак не дают расслабиться - во всяком случае, он и не чувствует, что заслуживает расслабления.       К тому моменту, как Чонгук переступает порог их комнаты - то есть несколько часов спустя, - Чимин ещё не спит, так и не задремав за всё это время ни на минуту, но он и не хочет иметь дело с кем-либо или чем-либо, так что остаётся лежать, свернувшись калачиком и закрыв глаза, притворяясь спящим, что, в прочем, в последнее время он делает довольно часто.       Правда, обычно это делается в надежде услышать определённые слова, шёпотом произнесённое, но, честно говоря, ему правда не хочется, чтобы Чонгук ложился с ним, не этим вечером. Подумать только, он ведь с таким нетерпением ждал возможности провести с ним время, всеми силами скрывая собственное волнение, когда им на двоих определили одну комнату - тогда все закричали в облегчении, а Чимин притворился раздражённым, в то время как Чонгук лишь вздохнул с довольным видом.       Но, увы, Чимин пережил потерю сознания, и так их счастливый вечер прошёл, так и не начавшись.       Чужие шаги будто эхом в чиминовой голове отдаются, когда Чонгук идёт от своей кровати в ванную, после возвращаясь к кровати снова, расстёгивая сумку, шурша какими-то вещами - приглушённые звуки то исчезают, то возникают вновь, прежде чем постепенно приблизиться к его кровати. Вскоре Чимин чувствует чьё-то - ну как чьё-то, - присутствие прямо над собой, беспокоясь, вдруг Чонгук поймёт, что он притворяется спящим, потому как он не в силах расслабить напряжённые плечи.       Однако Чонгук ничего ему не говорит, вот только некоторое время спустя матрас вдруг прогибается под чужим весом, заставляя Чимина дыхание затаить в ожидании. — Чимини-хён? — сладко зовёт его нежный чонгуков голос, и Чимин почти - почти - открывает глаза, но, о боже, он правда хочет, чтобы его просто оставили в покое.       Чонгук просто сидит рядом с ним какое-то время, медленно дыша, и каждый выдох ласкает чиминово лицо, а потом вдруг... Потом Чимин чувствует пальцы на собственной щеке, прикосновение лёгкое совсем, словно пёрышко, почти невесомо прижимается к его коже, прямо над синяком, и его глаза сами по себе открываются.       Пальцы ни на миллиметр не сдвигаются, даже когда Чонгук встречается с ним взглядом. Он ни выглядит удивлённым, ни на капельку, поэтому Чимин отбрасывает всякое притворство, усаживаясь на кровати с угрюмо надутыми губами, рука Чонгука, не отрываясь ни на секунду, следует за его щекой.       В сидячем положении они неожиданно сближаются, и потому, несмотря на своё просто отвратительнейшее настроение, Чимин вдруг чувствует такое знакомое притяжение глубоко внутри себя, побуждающее его всегда близко быть к Чонгуку, ещё ближе, и, стоп, разве он уже не принял решение прекратить всё это?.. Но Чонгук совсем рядом, и рука его почти что касается его щеки, а лица так близко друг к другу, что Чимин мог бы просто... — Хён, — выдыхает Чонгук, и чиминово внимание тут же возвращается к его глазам, страшась, что его поймают. — Тебе больно?       Намеренно или нет, но Чонгук вдруг сильнее надавливает на его щеку, подушечками пальцев ещё глубже впиваются в кожу - синяк, на самом деле, едва заметен, но всё равно болит немного. Однако Чимин не отшатывается от прикосновений, потому что именно это он делает, не так ли - просто позволяет Чонгуку щупать его синяк лишь ради того, чтобы почувствовать его прикосновение. — Не доводи до этого вновь, прошу тебя, — со всей серьёзностью просит Чонгук, и Чимину внезапно хочется рассмеяться.       Дело вовсе не в том, что он сомневается в добрых намерениях Чонгука, хоть парень порой ведёт себя настолько замкнуто и холодно, что мемберов никто бы не смог осудить за то, что те думают, что тому всё равно, просто Чимин отказывается принимать какие-либо советы от кого-то младше него, неважно, сколь мелочно это звучит. Из них двоих это Чонгук эксперт в том, чтобы в чём-то чересчур далеко заходить, его мышцы иногда так сильно судорогой по ночам сводит, что Чимину приходиться просыпаться и массировать его ноги ослабленными ото сна руками. Так что, если у Чонгука вдруг появились какие-то претензии к тому, какими способами Чимин совершенствуется, ему лучше начать исправлять своё собственное поведение. — Со мной всё в порядке, — в конце концов отвечает он - тоном, что не оставляет места для каких-либо слов, - и плюхается на другую сторону, тем самым эффективно положив конец их разговору.       Чонгук же в свою очередь остаётся в том же положении ещё немного, с аурой уныния вокруг - Чимин не видит его, но чувствует: Чонгук, должно быть, сидит, ссутулив плечи и с досадой опустив голову, - прежде чем со вздохом встать, надеть тапочки и уйти на свою кровать, оставив Чимина с ожогом на щеках. И это ничего общего с болящим синяком не имеет.       Чуть позже, когда все лампы выключены и слышны лишь отдалённые звуки города да приглушённая болтовня из соседних комнат, Чонгук говорит в темноту: — Хён, ты ведь знаешь, что я люблю тебя, верно?       А потом, когда Чимин не отвечает ему, вновь притворяясь спящим по совершенно неправильным причинам... — Спокойной ночи.       Чимин не верит - просто не позволяет себе верить, - держа на коротком поводке своё предательское сердце, пока однажды Тэхён не бросается рядом с ним на кровать и не спрашивает: — Чонгук не кажется тебе каким-то другим?       "Да" - почти что срывается с чиминова языка, но он вовремя себя останавливает. Те изменения, которые он заметил, слишком неспешные, слишком... личные, так что указать на них было бы равносильно разоблачению себя и своих чувств. С того самого дня в Осаке Чонгук давал знать о своём присутствии рядом всё менее и менее тонкими способами, он всегда рядом с Чимином - где-то, но рядом, - но не такой, каким был до того как... до этого, а вечно с улыбкой на губах и приятным словами на языке. Это тревожит Чимина, сбивает с толку, но в то же время наполняет его неконтролируемой теплотой, потому как, не знай он младшего хорошо, он бы даже подумал, что Чонгук пытается с ним флиртовать.       Вот только подобного быть не может, так что нет, но... какие ещё варианты остаются? (Ещё парочка - если быть реалистом; Ни одного - подсказывает сердце.) — Хм, макнэ очень долго и упорно тренировался, — мычит он под нос, не отрываясь от телефона, не совсем уверенный, что Тэхён так и ждёт от него ответа.       Тэхён в ответ лишь воет недовольно, раздражённый тем, что до Чимина не сразу дошло, что он имел в виду. — Да не об этом я! Он ведь весь в тебе, — чуть ли не кричит он, ударяясь о подушку, чересчур шумный от разочарования. — Я ведь даже времени наедине с тобой больше не могу проводить.       Он весь в тебе. От этих слов Чимин сглатывает неловко, чувствуя, как нечто горячее разливается по сердцу, но он удерживает себя в руках; никогда не показывать эмоций на лице - это то умение, на оттачивание которого у него было ох как много времени. — Перестань ревновать, Тэтэ, тебе это не к лицу. — Но ты мой лучший друг, — это звучит так раздражительно и так по-детски, но Чимин знает, знает, что Тэхён не хотел бы его злить, просто порой эмоции берут над ним верх и фильтр "мозг-рот" перестаёт работать под натиском слишком сильных чувств.       И всё же это, мягко говоря, раздражает. — Да, всё так, — Чимин пытается говорить терпеливым, но серьёзным тоном. — Чонгуки тоже мой друг, так же как и хёны. — Ну нет, он себя как просто друг не ведёт, — всё ещё дуясь, бубнит Тэхён, скрестив руки на подушке, теперь вдруг лежащий на его животе, и всеми силами избегая чиминова взгляда. — Он ведёт себя так, будто хочет забрать тебя себе всего и полностью.       Чимин вздыхает, после выругиваясь под нос и нервно зачёсывая волосы. Комикс, что он читал, уже не кажется таким уж интересным, так что он с едва сдерживаемой злобой отбрасывая телефон на кровать, тот плюхается где-то между ними. — Ким Тэхён, что ты хочешь, чтобы я сказал? Иди и поговори с Чонгуком, раз у тебя с ним какие-то проблемы, ко мне больше не приставай.       После этих слов Тэхён поджимает губы, отворачиваясь и решительно уставляясь на дверцу шкафа, и Чимин тут же чувствует себя таким мудаком, чертовски облажавшимся другом. Он должен быть лучше. Ради Тэхёна, он должен быть лучше. — Тэ, — мягко зовёт он, подмечая, как начинает дрожать тэхёнов подбородок. — Я никем не собираюсь тебя заменять.       И это, кажется, в пух и прах уничтожает последние стены, крупная слеза срывается с уголка глаза младшего. Чимин успокаивающее шепчет "шшш", укладывая тэхёнову голову себе на плечо, слегка массируя тому голову - именно так, как ему нравится, - пока Тэхён выплакивается в подушку, и Чимин знает, что с ними всё будет хорошо.       Но вот насчёт Чонгука... Это совершенно другая история. Всякий раз, когда он попадается Чимину на глаза, тэхёновы слова всплывают в мыслях - но, если быть честным, они ведь никогда оттуда не уходили, не так ли? Он хочет забрать тебя себе всего и полностью.       Прямо сейчас Чонгук смотрит на него с гримёрного кресла, запрокинув голову, секундой ранее в зеркале заметив приближающегося Чимина, он выглядит таким счастливым, но в то же время спокойным, в уголках глаз собираются морщинки радости, когда Чимин, подыгрывая ему, руки кладёт на спинку стула, нависая над лицом младшего. "Я мог бы поцеловать его прямо сейчас, в этом положении", - подсказывает разум, и вместо того, чтобы отогнать эту мысль, чтобы похоронить её в ненависти к самому себе, как он это частенько делает, Чимин принимает её, позволяя себе же её обдумать.       Должно быть, Чонгук каким-то образом - несомненно магическим, не иначе, - слышит эти не озвученные слова, может, видит в чиминовом взгляде, потому как в смущении щурит глаза, слегка приоткрывая губы, и, чёрт, как же Чимину хочется его поцеловать, как же хочется прикоснуться, Чимину так хочется...       Я тоже хочу его себе, всего и полностью.       Он резко выпрямляется, будто до этого согнутая пружинка, Чонгук следует его примеру, но лишь затем, чтобы взглядом с ним встретиться в зеркале. Отсутствие каких-либо слов между ними сгущает атмосферу, тяжестью повисая, хотя в жизни их довольно редко наступает настоящая тишина - даже сейчас слышится сонная болтовня остальных мемберов, торопливый топот то приходящего, то вновь уходящего куда-то стафа, шум кофеварки, - однако сейчас на них не направлены камеры, никаких игр и притворства, дабы сыграть, и масок, чтобы их можно было надеть. Только Чимин и Чонгук, несогласованные части пазла, пытающиеся вновь и вновь сложиться вместе.       Вскоре чонгуков взгляд опускается на собственные колени, так что и Чимину приходиться отвести взгляд, однако... Однако он приземляется на шею Чонгука, на впадинку горла прямо над воротником белоснежной рубашки, и разум тут же заполняет новой волной тоски, отчаянной мольбой о том, чтобы Чонгук был его.       Чимин не подавляет и этого. Он смачивает губы, пробуя блеск на вкус. — Привет, — тихо, но уверенно говорит он, и чонгуковы глаза вновь встречаются с его собственными.       Чонгук прикусывает внутреннюю сторону щеки - плохая привычка, с головой выдающая нервозность, однако лицо его всё ещё открыто, серьёзно, будто нет ни одного места, где он предпочёл быть больше, чем здесь, в этом моменте, а Чимин...       Чимин хочет попробовать.       Поэтому он не говорит ничего больше, лишь позволяет губам сложиться в полуулыбку, а руке - блуждать по чужой шее, подушечками пальцев проводя по очертаниям кадыка и игриво щёлкая под подбородком. К его удивлению, Чонгук слегка вздрагивает, но не уклоняется от прикосновений, вместо этого с застенчивой улыбкой наклоняя голову и отводя взгляд.       Чимин чувствует, как жар заполняет всё тело.       Он быстро убирает руку прочь, пряча её за бедро, в то время как пальцы невольно сжимаются вокруг пустоты, а сердце колотится так сильно, так быстро, что он даже задумывается, не дрожит ли случайно от столь яростного сердцебиения. — Привет, — запоздало отвечает Чонгук, голос его такой тихий и слабый, что едва ли пересекает границы шёпота. — Привет, — попугайчиком повторяет Чимин, чувствуя, как собственный до ужасного короткий и неожиданный прилив уверенности подходит к концу. — Я собираюсь.., — он неопределённо машет в сторону другого конца комнаты, взгляд падает на стол. — Воды принести. А ты хочешь..? — Да, пожалуйста, — слишком быстро отвечает Чонгук, потирая шею с большей силой, чем необходимо.       Щёки его всё ещё светятся нежно-розовым к тому моменту, когда Чимин возвращается к нему с двумя стаканчиками воды - да, Чимин замечает это, как и то, как чонгуковы пальцы касаются его собственных, когда он принимает протянутый стаканчик, бормоча под нос "спасибо", и удовлетворение заполняет его грудь, через край переливаясь, вместе с глупым, но таким сладким чувством, что весь оставшийся день удерживает на его лице счастливую улыбку.       Тур "The Red Bullet", наконец, подходит к концу, и время словно наконец доползает до остановки, но в то же время так стремительно скачет вперёд. До начала концерта словно века тянутся, однако заканчивается он буквально в мгновение ока, и вот они - измученные, грустные, но в то же время счастливые, чрезмерно эмоциональные, оттого и трудно становится вести себя небрежно, как раньше, как только они приедут домой, и вернуться к рутине, будто волшебный момент - тот, что они разделили между собой и фанатами, - вовсе не последний за столь долгое время. Закрой Чимин глаза, и до его ушей донесутся слабые отголоски криков да фанчантов, а в глазах засияет море белых мерцающих огней.       Он хотел бы засыпать так же, как и после других шоу, - крепко, от глубокого истощения, из-за которого бессонница никак не могла бы к нему подкрасться. Но, увы, в ближайшем будущем таких шоу не предвидится, только жизнь со всей её скучнейшей однообразностью, с небольшими заминками, волнениями и радостями, и Чимин... Чимин не может заснуть.       Его мозг, кажется, достиг наивысшей точки перегрузки, иначе почему все мысли заполняет шум, море бессвязных слов и прозвучавший ранее за ужином смех Чонгука...       Чонгука, которому всего через три дня исполнится девятнадцать. Чонгука, что прямо сейчас жарко дышит ему в шею, ноги переплетя с чиминовыми, что пахнет так сладко - цветочным шампунем да медовым гелем для душа, а всё потому что Чимин надоедал ему, дабы тот умылся перед сном, пока Чонгук, наконец, не сдался. Рука младшего время от времени дёргается на его груди, и вес её дарит комфорт и успокоение. Сейчас чиминова голова кажется такой лёгкой, и он задумывается, что, вероятно, он мог уплыть в никуда, словно воздушный шар, не будь рядом Чонгука, что смог бы его удержать.       Теперь Чимин не сдерживается, не усмиряет свои порывы - и не станет, не с тех пор, как Чонгук показал ему - теперь можно касаться, не с тех пор, как Чонгук так плавно сменил стыд на смущение, - поэтому, когда внутри вдруг возникает желание повернуться в объятиях младшего, он не сопротивляется ему, совсем нет, после глядя на чужое лицо с крохотного расстояния, на которое вряд ли когда-либо осмелился, не спи они. Чужие черты в основном скрыты во тьме комнаты, лишь слабое золотое свечение города размазывается сиянием по краю его скулы, раковине уха.       И всё равно, он так красив, и ныне рассеянные, беспорядочные чиминовы мысли, кажется, цепляются за это изо всех сил, ведь совсем скоро всё его голову заполняет лишь:       Всего через три дня Чонгуку исполнится девятнадцать. А уже через год ему будет двадцать. Он растёт, взрослеет и догоняет Чимина до пугающего быстро. С каждым днём будет всё труднее и труднее скрывать от него что-то, однако теперь Чимин не уверен, хочет ли он этого, нет, он не уверен даже... А нужно ли ещё хоть что-то скрывать.       Всё, что было между ними с того самого дня, как Чимин вкатил в общежитие свои чертовски большие чемоданы, и до сих пор, всё это... чиминова тоска не стоит того, чтобы всё это потерять. Теперь он понимает это, и, вероятно, Чонгук тоже, потому как ясно дал понять, что Чимину позволено любить, позволено прикасаться к нему и, возможно, даже хотеть.       И в этот момент, глядя на лицо этого спящего мальчика, наполовину поглощённое темнотой, всё, что может Чимин, это быть благодарным. — Спасибо тебе, Чонгуки, — наконец шепчет он в ответ, спустя столько времени. — Спасибо, что не дал мне всё испортить.       И единственный ответ, что даёт ему Чонгук - это его глубокое дыхание и ровное биение сердца.       В конце концов день рождения Чонгука наступает слишком быстро, и потому он спешит, чертовски спешит, ведь у них даже времени не было на подготовку. Кое-как, но им хотя бы удалось купить торт - белый, покрытый тщательно отобранной Чимином клубникой, - но вот подарков совсем нет, из-за чего все они чувствуют смутную вину. Обычно ни у кого из них нет времени на покупку подарков, и всё в порядке, но это Чонгук. Чимин знает, что он не единственный из группы, кто хотел бы одарить младшенького хорошими вещами.       Они празднуют прямо на прямой трансляции, и хоть Чонгук и выглядит усталым, застенчивым, будто на грани того, чтобы с головой быть подавленным шестью шумными парнями вокруг него, но он всё же счастлив.       И Чимин хорошо позаботился об этом, стоя посреди комнаты и предлагая в качестве подарка поцелуй - это по правде лишь шутка, старая шутка, на протяжении долгого времени тянущаяся между ними, и остальные об этом отлично знают, однако всё равно раздувают из этого даже не слона, а кита, ведь это именно то, что должна делать группа - держать друг друга в узде, снимая напряжение между мемберами.       Однако в этом на самом деле никакого напряжения нет, лишь лёгкое смущение от того, что его так старательно игнорируют. Но в этот момент... Точнее после, когда по окончании трансляции Чимин усаживается на диван рядом с Чонгуком, с телефоном в вытянутой руке, и вновь просит "Чонгу-а, поцелуй", пальцем постукивая по своей щеке и уже заранее смеясь заливисто, ведь отлично знает, что Чонгук никогда не...       После Чонгук улыбается - улыбка расцветает на его губах медленно и так тепло, - не говоря ни слова, без какого-либо протеста или согласия.       Чимин включает фильтр на видео, чтобы скрыть свои раскрасневшиеся щёки, всеми силами пытаясь не ругать себя за то, что он такой дурак.       Позже в тот же день - или, если быть точнее, ранней ночью, - Чимин сталкивается с ним по пути в душ. Чонгук ещё влажный слегка, тёплый, с волосами, распушенными от фена - он улыбается так сладко, так мягко, когда Чимин, не сдержавшись, проводит по ним рукой.       От него пахнет душевыми принадлежностями и свежевыстиранным бельём, когда он наклоняется, дабы поцеловать Чимина в щеку, сначала дыхание, а потом и горячие губы касаются его кожи. — Сегодня мой день рождения, — тянет Чонгук поддразнивающим, но ласковым тоном. — Почему это я тебя целую?       Он ускользает прежде, чем Чимин находит в себе слова, оставляя его замершим посреди ванной комнаты. Щека - а конкретно то место, куда Чонгук его поцеловал, - покалывает слегка, и когда Чимин, наконец, заставляет себя шагнуть под душ, он не в силах перестать улыбаться.       "Это и впрямь то, что они называют любовью", - думает Чимин, читая первый черновик "Run" - текст поэтичен, столь душевный, сердечный и даже более чувственный, чем "I Need U". Ничего подобного они ещё не исполняли в предыдущих альбомах, слова тех песен о любви всякий раз отдавались фальшью на чиминовом языке, когда он пытался показать искренние эмоции. Девушка - так говорилось в них. Там говорилось о любви, как о каком-то соревновании, игре, где можно выиграть, как о чём-то, что можно выкупить, выторговать.       Чимин знает, что именно этого требуют от него законы рынка и к чему стремились авторы песен. И если быть честным, он меньшего и не ожидал, когда дебютировал в группе айдолов.       Но вот эта песня, она кажется такой... реальной, будто крик души. Но я хотя бы могу улыбаться, глядя на твое лицо. Может, это просто Чимин изменился. Может, он и вправду не знал, что такое любовь, даже когда изо всех сил искал её в каждом движении Чонгука.       Он и сейчас всё ещё слишком мало знает о любви, но кое-что... Кое-что он начинает понимать. Была одна девушка, до Bangtan, до этого всего, он идеализировал её, чувствуя, как начинают пылать щёки и колени предательски слабеют каждый раз, когда она оказывалась рядом с ним. Но то была не любовь, вовсе нет - по крайней мере, совсем не та, что сейчас, в которой Чонгук дарит ему чувство, подобное фейерверкам, чувство головокружительное и острое. Всё это время, пока шли дни, заменяясь друг другом, в его груди что-то тихо горело, тлеющие угольки были погребены глубоко-глубоко под пеплом его сердца, и Чонгук... Чонгук воспламенил их, своей улыбкой, нежными прикосновениями и ещё более нежными словами.       Может, Чимин мало что знает о любви, но ему кажется, что та должна быть как-то связана с летним солнцем, что поднимается внутри него, когда Чонгук смеётся рядом.

2015 — ОСЕНЬ

Увидев тебя, тут же залился краской

— Почему ты не сказал мне остановиться? — спрашивает Чонгук, весь краснощёкий, пахнущий свежестью и древесным соком, как только они усаживаются в машину на обратном пути со съёмок "Run!".       Это была ещё одна секретная миссия, в этот раз не выполненная, ведь даже мысль о том, чтобы сказать Чонгуку, дабы тот перестал его беспокоить, не приходила Чимину в голову. Он никак не может себе признаться, что ему слишком, слишком понравилось это - то, как Чонгук мог всё чиминово тело в руки взять и поднять, да так, будто это совсем не значит ничего, будто Чимин - игрушка, с которой можно сделать всё, что захочется. Это так возбуждающе, что стыдно даже, когда Чонгук делает нечто подобное.       Когда он был помладше, да и мышц в его теле было гораздо больше, Чимин думал, что это Чонгук был его игрушкой, его ребёнком, любимым питомцем. Однако теперь... Когда Чонгук повторяет свой вопрос, раздражённый чиминовым молчанием, и мягко тычет его в бок, Чимин понимает, что он совсем не против быть на месте Чонгука. — Видишь? — капризно тянет Чонгук, чуть сильнее тыча его в рёбра. — Ты никогда не говоришь мне остановиться.       А после добавляет тише, неожиданно совсем: — Почему ты никогда не говоришь мне остановиться?       "Всё просто", - в мыслях отвечает Чимин, без особого умысла пожимая плечами. - "Я хочу, чтобы ты касался меня".       Чимину уже почти двадцать один год, когда он позволяет себе подумать, что, может, и Чонгук хочет, чтобы Чимин касался его в ответ.       Это довольно смелое заявление, даже в пределах его собственных мыслей, но... Было довольно много случаев, когда Чонгук буквально искал его прикосновений, его внимания и даже любви, так что просто невозможно, чтобы Чимин этого не заметил. Чтобы не надеялся, вводя себя в столь мягкое заблуждение. Это успокаивает устаревшую боль в его сердце - ощущение чонгуковой кожи под подушечками пальцев, почти вкус её под губами, когда младший, наконец, даёт Чимину поцеловать его в щеку.       Это происходит совсем не так, как хотелось бы его прошлому "я", в прочем всё теперь как-то по-другому, когда Чимин больше не смотрит на их взаимодействия сквозь призму своих безответных чувств. Да, они всё ещё скрываются там, глубоко в нём, было бы глупо не признавать их, однако боль приглушена, так незначительна перед лицом его новообретённого счастья.       Их успех как группы, наконец, снял тяжесть с плеч и позволил Чимину расслабиться. Впервые с тех горько-сладких дней перед самим дебютом напряжение, что заключило его в болезненные объятия, туго обвиваясь вокруг, пружиной скручиваясь где-то внутри и вот-вот в любой момент готовое сорваться, наконец, отступает.       И это делает его столь мягким и открытым, что, наверное, должно даже напугать его тем, как же легко сейчас чему-то или кому-то - или, если уж быть точнее, кое-кому - причинить ему боль, но... "Хватит, опусти стены, Чимин", - говорит себе он. - "Это же твой согруппник, твой малыш, он ни в коем случае намеренно не причинит тебе вреда. Теперь нет".       Так что да, "убери прочь иголки и успокойся уже наконец" - повторяет, даже когда Чонгук растягивается на его кровати и огромная белая футболка соскальзывает с плеча, и Чимин просто не в силах заставить себя отвести от него взгляд. Остальные кровати в комнате уже пусты, а шум воды душа и клацанье посуды дают понять, что, вероятно, им совсем скоро уже нужно будет идти, однако Чимин просто-напросто сидит здесь где-то минут пять, в голове так блаженно пусто, и думает, что вполне себе может подождать, пока и Чонгук соберётся. И вот тогда Чонгук ловит его взгляд, улыбаясь, такой сонный и ласковый, прежде чем вдруг в его глаза вспыхивает мольба, и он протягивает руку, чтобы ухватиться за чиминов рукав пижамы. — Чимини-хён, — тянет он хрипловатым голосов в своей очаровательной утренней манере.       И уже в этом было что-то, что-то такое, ведь какое-то время Чонгук совсем не называл его хёном. Да, это было забавно, грубовато слегка, и продолжалось чересчур долго, в основном на камеры, конечно же, но постепенно прекратилось, и Чонгук больше не произносил его имени без застенчивого тона уважения. Это "Чимини-хён" прозвучало с чужих уст так привычно, что даже от этого Чимин стал чересчур сентиментальным. — Чего ты хочешь, ребёнок? — Чимин притворяется, будто хочет отодрать чужие пальцы со своей рубашки, упиваясь тем, что теперь это он может вести из себя труднодоступного и не получать ответок в лицо.       Чонгук не отвечает ничего, лишь застенчиво поджимая губы, что означает, что он либо смущён, либо - всего лишь возможно, но всё же - думает, что так выглядит ещё милее, если блеск его глаз можно хоть как-то растолковать. Чимин показушно вздыхает, он совсем не против поиграть в эту маленькую игру, если она приведёт его туда, куда, как ему кажется, всё и идёт. — Хочешь позавтракать?       Чонгук отрицательно мотает головой. — Первым пойти в душ.       И снова нет. — Объятия?       Чонгук снова качает головой, на этот раз более игриво. Хм, странно. Обычно на этом всё и заканчивается, после чего они обнимаются десять добрых минут блаженства, пока их не выдирают из их маленького убежища чересчур капризные и жаждущие поскорее покончить с утреней частью расписания мемберы.       Чимин растеряно моргает, глядя на Чонгука, совершенно не зная, что ещё сказать. Ему не хочется приплетать свои фантазии, но он не может думать ни о чём другом, кроме как... Поцелуй? — Ну и чего же ты тогда хочешь? — спрашивает он после того, как они несколько безумно долгих секунд безотрывно смотрят друг другу в глаза. Себе и своим мыслям он не доверяет от слова совсем.       Но, как оказывается, стоило бы, потому что Чонгук на мгновение прикусывает губу, прежде чем раскрыть свои сладкий маленький ротик и сказать: — Ты так и не подарил мне поцелуй на мой день рождения.       И эта - столь честная и в то же время дразнящая - просьба выбивает всю почву из-под чиминовых ног, выкрадывает весь кислород из лёгких.       Чонгук хочет его поцеловать.       Не будь у него и капли достоинства, он бы со всей злостью ударил кого-нибудь - воздух, скорее всего, - однако вместо этого он ловит себя на том, что моргает быстро, пытаясь прогнать внезапную влагу с глаз, и бросается на Чонгука, начиная безжалостно его щекотать. Он не даёт и малейшего шанса Чонгуку превратить это в борьбу.       Чонгук ненавидит это, несмотря на то, что хохочет громко, сквозь смех еле-еле умоляя Чимина "пожалуйста, прекрати", и Чимин, полузавалившись на всё ещё подрагивающую от смеха чонгукову спину да руки спрятав где-то в складках футболки, наконец чувствует, что может говорить. — Ну хорошо, хён тебя поцелует, вот сейчас поцелует, — говорит он, после быстро целуя кожу над линией челюсти - возможно, чересчур близко к уху, потому как Чонгук вздрагивает под ним. — Спасибо, — отрывисто выдыхает Чонгук, отголоски смеха всё ещё застряли в его горле. — В любое время, — отвечает Чимин, слегка ёрзая, устраиваясь поудобнее, чтобы обнять того со спины, занимая роль большой ложки. — Только попроси.       Чонгук мычит под нос, кивая, а после Чимин чувствует, как тот слегка напрягается. Он почти уверен, что младший вот-вот попросит ещё один поцелуй, и его сердце уже ускоряет ритм лишь от одной перспективы этой просьбы, но, увы, момент проходит, и Чонгук расслабляется рядом с ним, скорее всего, вновь засыпая.       Но вот его рука вдруг поднимается, чтобы взять всё ещё покоящуюся на животе руку Чимина. Чонгук переплетает их пальцы, нежно потираясь подушечкой большого пальца о чиминов и посылая миллион покалываний по всему телу.       Чимин не двигает рукой в ответ, однако позволяет Чонгуку играться с ней, пока тот вновь не задремлет на парочку драгоценных минут.       Когда Хосок врывается в комнаты с раздражённо нахмуренными бровями, честно говоря, Чимин ожидает, что его отругают, но вместо этого чужие черты мгновенно разглаживаются во что-то мягкое, почти печальное. — Разбудишь его, хорошо? — шепчет он. — Вы должны выйти где-то минут через пятнадцать.       Уходя, он оставляет дверь открытой, и Чимин переключает внимание на вдруг заёрзавшего в его руках Чонгука. Что ж, значит, тот не совсем спит. — Хочу остаться здесь, — хнычет младший. — С тобой. — Да, — Чимин посмеивается тихо, с придыханием, и в последний раз утыкается лицом в изгиб чужой шеи.       Между ними есть что-то, что-то столь хрупкое и прекрасное, что Чимину даже страшно на это смотреть.       А теперь Чимин влип, целиком и полностью, читая перевод английской песни уже в четвёртый раз подряд, потому что Чонгук нескольким минутами ранее отправил ему ссылку на свой кавер с коротким: "Что думаешь?".       Чимин прослушал в первый раз, совершенно ничего не подозревая, всего лишь оценивая чонгуков голос, что был... Что был подобен золоту. И после, полный энтузиазма, несмотря на почти прозрачное чувство замешательства, он отправил: "Это очень, очень классно", - написал он в искреннем восхищении, - "Где ты это прятал?".       Ответ пришёл быстро, так, будто Чонгук только и ждал его, держа пальцы над клавиатурой. А может так оно и было. "Я держал это в секрете". И спустя секунду: "Ты читал текст?".       Ничего не подозревая, Чимин ответил: "Секунду".       И вот, прошло уже целых пять минут с его сообщения, а Чимин всё ещё не может решить, что ему сказать. Корейский перевод не очень-то и помог ему, скорее - лишь усилил это странное чувство, что он испытал, когда прослушал впервые, ещё не совсем понимая.       Мне показалось, я видел, как ты кричал - пелось в ней. - Мне показалось, я слышал, как ты звал меня.       "Лирика хорошая", - по итогу выдавливает он. - "Очень метафорично". И после, потому что он предпочитает прикидываться дурачком, нежели выставить себя идиотом, цепляющимся за рискованную интерпритацию текста: "О чём эта песня?".       Чонгук не отвечает.       Он не отвечает всё то время, что требуется Чимину, чтобы дойти до тренировочной комнаты. Не отвечает и пока Чимин остаётся там, хоть он и проверяет свой телефон всякий раз, когда между песнями тянется пауза. Может, он просто забыл - у Чонгука ведь есть склонность оставлять сообщения непрочитанными. Но Чимин борется, изо всех сил борется с желанием послать тому море безжалостных вопросительных знаков, как он делал будучи младше, а Чонгук, кажется, совершенно не подозревает о том, что отсутствие какого-либо ответа означает, что этот фоновый шум паники будет сопровождать Чимина в течение всего дня, пока тот не будет уверен, наконец, что Чонгук в безопасности.       Чонгук в безопасности, сейчас точно, возможно, он даже в этом же здании. Чимин мог бы подняться на парочку этажей вверх и проверить студии звукозаписи, посмотреть, не прячется ли Чонгук где-нибудь там, или же, может, он с Юнги.       Но эта песня... Песня, что отправил ему Чонгук, просто застряла в его голове, то и дело вспыхивая словами в мыслях, даже когда Чимин позволяет их собственной музыке заполнить его до краёв, практикуясь, практикуясь, практикуясь...       Спустя четыре часа у него кружится голова, но он всё ещё - всё ещё - думает об этой песне, и о чонгуковом молчании, и о том, что же это всё может означать.       Должно быть, странно, что он и не собирается говорить об этом с Тэхёном, но Чимин однажды уже совершил ошибку, рассказав ему, что ему нравятся мальчики, спустя несколько месяцев после начала их дружбы, и с тех самых пор он расплачивается за это.       Не поймите неправильно, Чимин действительно благодарен за то, что тот его принял, благодарен, очень, однако Тэ - будучи Тэ, - практически сразу же начал задавать Чимину каждый пришедший на ум вопрос, и неважно - уместно ли это или нет, абсолютно без какого-либо такта.       Как пример, один из подобных вопросов возник в его голове как раз в тот момент, когда Тэхён сказал радиоведущему: "Думаю, ему нравятся парни", - и после этого Чимину пришлось буквально оттащить его в сторону, дабы спросить: "Что, чёрт подери, с тобой не так?". Тот факт, что тогда они говорили о Чонгуке, совершенно не помог, ибо как-никак это был больной вопрос, и задним числом Чимин до сих пор чувствует себя отвратительно из-за того, что набросился на Тэхёна, у которого попросту не было на руках всех карт, чтобы понять ситуацию.       И всё же, в этой стране подобным "шуткам"... лучше оставаться шутками.       Теперь между ними - всеми ними - существует некое своего рода соглашение - не говорить о подобном, не потому, что кому-то из них это особенно неудобно - за исключением, до недавнего времени, Чонгука, - а скорее потому, что это кажется неправильным - брать и попросту бросать человека под поезд вот так, лишь ради парочки дешёвых смешков. И Чимин уж точно не жалуется на это. Пусть и не все в Бантан знают о его влечении к парням, не говоря уже об одном конкретном парне, однако он чувствует себя безопаснее в окружении людей, которым не всё равно, что заботятся о нём, пусть и в доброжелательной, но отстранённой манере.       И всё же он чувствовал бы себя до ужасного жалким, если бы подошёл к одному из них со словами: "Думаю, вполне возможно, что он записал эту песню для меня".       Ему уже даже трудно над собой не смеяться.       "Как думаешь, насколько ты для него важен?", - тянет в голосе злобный голосок, пока Чимин прокручивает в мыслях их короткий диалог с Чонгуком, склонившись над спортивной сумкой в пустой тренировочной комнате и всё ещё пытаясь отыскать скрытый смысл в чужих сообщениях.       Но скрытые смыслы - это вовсе не в стиле Чонгука. Всё, что он говорит, до болезненного честно, по крайней мере, когда это важно. И Чимин не может его за это винить.       Единственное, что ему остаётся - это спросить об этом кого-нибудь ещё или же напрямую - у Чонгука, или... или оставить всё как есть. Но все эти варианты кажутся Чимину одинаково непривлекательными, потому что он уже сейчас может представить итог каждого с ужасающей ясностью: Чимин будет корить себя за то, что у него не хватило смелости задать кому-то вопрос, либо же Чонгук замкнётся и их хрупкий мир разобьётся, разрушится в пух и прах, либо же остальные будут смотреть на него с полнейшим непониманием в глазах.       Ну, по крайней мере Сокджин бы так и сделал. Вероятно, он был бы чертовски ошеломлён его заявлением. Намджун бы постарался скрыть собственное волнение и дать совет, что , по его мнению, полезен. Тэхён же закатил бы истерику из-за того, что его так долго держали в неведении. Вообще, если так подумать, то Юнги был бы просто идеальным собеседником для подобного рода вопроса, но часть Чимина не хочет, чтобы тот слишком много знал об их ситуации с Чонгуком. Может, это как-то связано с тем, что Чонгук так явно обожает Юнги, он так близок, так мягок с ним, что, возможно, необъяснимо почти защищает его, и... Чимин отказывается опускаться так низко, чтобы начать ревновать младшего к мемберам группы, так что он не позволяет себе зациклиться на этом.       Остаётся Хосок.       Что, как бы удобно то ни было, ещё более неловко рассматривать, потому что Хосок знает. Может, не всё, но достаточно, чтобы смотреть на Чимина с чем-то вроде сострадания в глазах, и это в той же степени успокаивает, в какой и раздражает.       По правде говоря, Чимин вовсе не собирался рассказывать Хосоку что-либо из этого, однако однажды тот поймал его плачущим после того, как на тот момент всё ещё чертовски холодный и колючий Чонгук сделал ему слишком, слишком больно, и Чимин под моментом слабости позволил себе роскошь быть честным. — Спасибо, что доверился мне, — сказал Хосок, как только Чимин закончил исповедь, в материнском жесте теребя его волосы. — Если вдруг захочешь, чтобы я побил Чонгуки, то просто скажи.       И это заставило Чимина рассмеяться, мокрый жалкий всхлип непроизвольно вырвался из его горла, отчего Хосок начал хохотать вместе с ним, после наклоняясь и дуя в чиминову шею, пока всё, что мог сделать Чимин, это смеяться. — Я люблю тебя, Чимин, — со всей серьёзностью признался Хосок, как только они успокоились, и крепко положив руки на чиминовы плечи, несмотря на неудобный угол. — Не по-гейски.       Чимин тихо фыркнул под нос, чувствуя себя очень сонным, но довольным. — Я знаю, что ты не любишь мужчин, Хоби-хён, не волнуйся.       Хосок ответил на его слова молчанием, и Чимин удивлённо распахнул глаза. — Слушай, эм, — начал старший, впервые за всё время этого разговора чувствуя себя неловко. — Я по правде не знаю. — Всё в порядке, — ответил Чимин, сбитый с толку внезапной сменой ролей. — Я просто. Я не возражал бы против этого. Типа... Я не против подобного. Наверное. — Хён, всё в порядке, — повторил Чимин, твёрже. — Посмотри на меня.       Чимин указал на собственной свернувшееся калачиком тело, пытаясь окружить того присущим ему весёлостью и вытекающей из этого солидарностью. Хосок на это лишь фыркнул, качая головой, но он понял, что тот хотел сказать, и Чимин мог с этим смириться, тем более он не смог бы доверить себе речь о принятии ориентации и всего в этом духе. На тот момент он едва ли начал себе прощать это.       В ту ночь они спали в одной кровати - что происходит не сказать чтобы часто, в основном из-за того, что Хосок обязательно ударит локтём как минимум пару раз за ночь, если не будешь соблюдать осторожность, - а наутро никто из них никоим образом не упомянул о каких-либо гомосексуальных чувствах, они попросту вернулись к раннему положению вещей и сделали это с ощутимым облегчением. Одно дело - знать и быть рядом друг с другом, но вот говорить об этом - совершенно другое.       Вот почему, толкая дверь в их квартиру, весь обратный путь проведя за размышлениями о ситуации, он решает никому не рассказывать о внутреннем смятении.       Он решает дать себе три дня, а уже потом всё же спросить Чонгука.       (Это ложь, всего-навсего ложь, и он это знает, но ему приятно хотя бы притворяться храбрым.)       Но всё оборачивается так, что ему даже не приходится приставать к Чонгуку из-за смысла песни, потому что ровно в 0:41 на его телефоне загораются три сообщения:       "Прости".       "Забыл ответить".       "О любви, наверное".       Той ночью, когда Чимин забредает на кухню, всё ещё в оцепенении после чересчур изнурительной практики и слегка погружённый в мысли, так или иначе связанными с Чонгуком - в прочем, разве так не всегда происходит, - Хосок сидит в полной темноте за кухонным столом, доедая что-то, издалека похожее на упаковку холодной лапши.       Чимин не утруждается тем, чтобы включить свет, лишь чуть кивает Хосоку, пересекая комнату. — Ты уже слушал песню макнэ?       Вопрос Хосока так неожиданно раздаётся в тишине комнаты, что Чимин даже пугается слегка. Оглянувшись, он замечает в хосоковых глазах странный блеск, а, может, это лишь блики от света в коридоре. — Мне понравилось, — бодро отвечает он, несмотря на усталость. — Я совсем не ожидал, что он сможет записать полный английский кавер.       В шкафчике стаканов не оказывается. Он бросает быстрый взгляд на раковину, и, ну да, они все там.       Он ненадолго задумывается над тем, чтобы взять и вымыть стакан, в то время как Хосок хлюпает лапшой на заднем фоне, но в конце концов решает не утруждать себя этим, как вдруг судороги в икрах напоминают ему о том, что всё, чего он хочет, это просто лечь и заснуть, но перед этим его пересохшее горло нужно смочить. — А текст, клёвый, а? — сквозь пережёвывания спрашивает Хосок. — А что там? — Тебе не кажется, что в них есть кое-какой смысл? — Ну, наверное, — лаконично бросает Чимин, наклоняясь, чтобы отпить прямо из-под крана.       Всё действительно так, но Чимин слишком, слишком устал, чтобы даже думать об этом сейчас. Почти.       Выпрямившись, он вытирает лицо рукавом пижамы и, не глядя на Хосока, спрашивает: — Как думаешь, почему он держал это в секрете? — Думаю, это был сюрприз, — пожав плечами, объясняет Хосок так просто, будто во всём этом действительно есть какой-то смысл. — Да, — посмеиваясь, отвечает Чимин. — Но для АРМИ же. Не для нас. — Уверен? В конце концов, ведь скоро твой день рождения.       В хосоковом голосе проскальзывает та дразнящая нотка, предупреждающая Чимине не зацикливаться слишком, не воспринимать сказанное им слишком серьёзно, но в этом-то вся и проблема: он воспринимает. Он не отвечает ничего, вместо этого безо всякой цели разворачиваясь к раковине и подумывая о том, что, может, всё-таки вымыть стакан, просто ради того, чтобы чем-то занять руки. Он совсем не хочет думать о том, что сейчас сказал Хосок. — Прошу, не видь во мне всего лишь мальчишку, заблудившегося в мечтах и фантазиях, — на корейском напевает Хосок. — Мне особенно эта строчка понравилась.       Бросив беглый взгляд на Хосока, Чимин замечает, что тот вытащил свой телефон и, кажется, теперь читает текст вслух - по какой причине, Чимин понять не может. — Тебе есть что сказать? — холодно тянет Чимин, пряча истинные эмоции за уже ставшими знакомыми масками. — Разве ты не собираешься признать его чувства? — Признать чу... Что, он даже не гей!       Отрицание слетает с губ автоматически, уже привычно, но теперь Чимин чувствует себя словно резко очнувшимся, уже обиженный на Хосока за то, что тот вложил эту идею в его голову. Признать его чувства. Чимину хочется рассмеяться в ответ, горько и громко - ситуация внезапно переворачивается с ног на голову, теперь его превращают в злодея. Конечно, на самом деле нет никаких чувств, что ему нужно признать. Чимин не из тех, кто заставляет ждать. Я не нравлюсь ему.       Ведь именно так сказал ему Чонгук в тот раз, когда Чимин совершил самую большую ошибку своей жизни, и эхо этих слов не оставляло его ни на миг с тех самых пор. Он просто не может позволить этому покинуть мысли, иначе совсем потеряет. И Чимин понимает, нет, он знает, как легко было бы прямо сейчас взять и избавиться от последних остатков отрицания и принять тот факт, что да, похоже, Чонгук и вправду им заинтересован, как бы безумно то ни звучало, и это пугает Чимина, пугает больше, чем что-либо. — Это он тебе сказал?       Чимину хочется сказать "да", прокричать это в самодовольное лицо Хосока, покончить с этим, но... Он не любит лгать своим друзьям. — ...Нет. — Так и думал, — Хосок довольно кивает, вставая, чтобы выбросить пустую коробку. — Блять, да какого чёрта ты такой проницательный, — со вздохом, бубнит Чимин, прислоняясь к раковине. Края пижамы мокнут от капель воды, что никто не потрудился вытереть, но он обнаруживает, что ему всё равно. — Ну нет, не такой уж я и проницательный, — признаётся Хосок, теперь выглядя как-то сконфуженно, смущённо, когда встаёт рядом с Чимином, бедром упираясь в раковину да скрестив руки на груди, излучая искренние чувства. — А вот Юнги-хён - да.       Чимин фыркает под нос. — Только потому, что он питает слабость к Чонгу... — Слушай, не моё дело говорить тебе об этом, — перебивает его Хосок, довольно грубо, на самом деле, но они оба слишком устали, чтобы заботиться о манерах. — Но, может, тебе не стоит так просто отмахиваться от этого. Ты же знаешь, какой Чонгук. Он не очень-то с разговорами дружит.       А, может, Хосок прав. Чимин слишком устал, чтобы с ним спорить. — Я... Я подумаю об этом, ладно? Это всё, что я могу обещать.       Не видь во мне всего лишь мальчишку - говорится в тексте. Чимин постарается не допустить этой ошибки.       И это оказывается слишком легко, особенно сейчас, смотреть на Чонгука и видеть в нём не просто мальчишку, но и парня, что становится настоящим мужчиной. В этом году он так сильно изменился, оставив позади того похожего на крольчонка подростка с большими вечно беспокойными глазами и смазанной подводкой. Теперь он гораздо больше, выше, крупнее и, что самое главное, увереннее в себе. Больше никаких сгорбленных плеч, пугливых глазок и то и дело срывающегося голоса.       Чимин замечает всё это, сам того не желая. Просто Чонгук всегда рядом с ним, и он всегда смотрит.       И совершенно не отводит взгляд, когда Чимин смотрит в ответ.       А Чимин смотрит - смотрит смело, слегка нагло даже, даже когда Чонгук стоит к нему слишком близко, прикрыв глаза и скользя взглядом по чиминову лицу да телу. — Ах, — выдыхает Чонгук, дразняще и будто мечтательно. — Чимин-хён сегодня так прекрасен.       И Чимин позволяет себе улыбнуться, позволяет растаять сладкой лужицей. Он проводит рукой по волосам, как же он счастлив, так счастлив.       На день рождения Чимина какого-то супербольшого события не устраивают. Мемберы собираются, чтобы хорошенько поесть да выпить, Чимина шлёпают немного, много обнимают, и спать он ложится с полным желудком и сердцем.       Но как раз перед тем, как он уже было погружается в дремоту, уже чувствуя ту блаженную тьму на краю сознания, в комнату просовывается копна чёрных волос. — Вот же мелкий засранец, — бубнит Чимин, даже губы отказываются двигаться. — Беспокоишь хёна прямо в его день рождения. Тебе должно быть стыдно.       Чонгук хихикает тихо, теперь полностью проскальзывая в комнату, и на цыпочках подбирается к чиминовой кровати. Хотя, не похоже, чтобы кто-либо всё равно проснулся, уже точно не после того, как они много выпили и разболтались. — Что же это такое? Хён, ты что, разговариваешь во сне?       Мальчишка усаживается на край кровати, после укладывая свою подушку рядом с чиминовой, и, что ж, так мило, что он всё ещё не может без него спать.       Гораздо менее мило, когда Чонгук большой рукой хватает его щёки и слегка сжимает, злобно хихикая под нос. — Оштановиш, — бубнит Чимин, без следа на приказ в голосе. — Хён. Я ведь тебе уже говорил? — весело продолжает Чонгук, в его чертовски энергичном теле нет ни капли алкоголя. — Ты очаровашка.       Чимин очень хотел бы не краснеть на чужие слова, но, увы, он краснеет. Остаётся лишь надеяться, чтобы Чонгук не почувствовал, как же сильно горят его щёки.       Спустя пару секунд Чонгук перестаёт сжимать его щёки, однако пальцев с лица Чимина не убирает, кажется, глубоко задумываясь о чём-то и будто бы глядя сквозь него. Чимин закрывает глаза, пытаясь заснуть. Он разберётся с этим завтра.       Однако, все его планы с разбегу бросаются в окно прямо в тот момент, когда нечто упирается в его нижнюю губу.       Нечто - ни что иное как большой палец младшего, - касается его губы, тычет в неё, чертовски медленно тычет, Чимин невольно приоткрывает рот, дыхание учащается. Он взглядом пытается встретиться с чонгуковым, но тот совсем не смотрит на него, вместо этого заворожённо наблюдая за тем, как его собственный палец движется по чиминовым губам, слева направо, вверх, а затем вниз, нежно, ох, как же нежно.       Чимин не может найти в себе смелость что-то сказать, не желая разрушать момент, но он чувствует, клянётся, что чувствует, как начинает от волнения кипеть кровь, а голова кружится от одного лишь простого контакта.       Больше - требует часть его, - больше.       Он подумывает о том, что, может, сделать что-нибудь смелое, например, приоткрыть рот чуточку больше, но, увы, реальность такова, что он чувствует себя неуверенно, так же неуверенно, как и выглядит Чонгук, хмуря брови так, будто ему больно.       Самое смелое, что сейчас может сделать Чимин - это позволить тихому мычанию вырваться из горла, но этого оказывается достаточно, чтобы чонгуковы глаза резко распахнулись в осознании.       Всего на секунду всё словно замирает. — Тебе... Тебе понравился мой подарок на день рождения? — едва слышно выдыхает Чонгук, всякий намёк на игривость исчез из его голоса. — Но ты мне ничего не дарил, — мягко напоминает Чимин, ведь порой Чонгук может быть таким глупышкой, слегка волнуясь, когда чувствует, как чонгуков палец движется вместе с движением губ, когда он произносит эти слова.       Чонгук выглядит так, словно ему только что влепили пощёчину. Или, может, будто ему кто-то сказал, что его хомячок мёртв. Чиминов мозг просто не догоняет. — Не шути со мной, — хнычет Чонгук, совсем как ребёнок, успокаивающая тяжесть его руки исчезает с лица. — Но я не шучу! — настаивает Чимин, приподнимаясь на локтях. — Ты мне ничего не дари...       Оставшаяся часть предложение тает на его языке, как только он замечает, как морщится чонгуково лицо, будто тот вот-вот расплачется. — Хён, ты не... Ты не... Та песня..?       Та песня. Что ж, Чимин был прав, пузырь эйфории лопается в его груди, однако в тот же момент чистейший страх камнем начинает тянуть его вниз, потому что если Чимин прав, то получается... Это значит, что... — Итак, значит, ты подарил мне песню о любви? Ты это хочешь сказать? — Чимин фыркает, злее, чем хотелось бы, но он просто ничего не может с собой поделать. Его барьеры, те самые стены, что он возводил в себе всё это время, хлипкие уже от всего пережитого, едва-едва выдерживают ту бурю эмоций, что назревает в нём. Ему нужно убрать Чонгука с линии огня, пока совсем не стало ужасно. — Мило, — продолжает он, слова кислинкой отдаются во рту. — Спасибо, Чонгуки, а теперь дай мне поспать.       Чимин разворачивается, дабы лечь на бок, спиной к Чонгуку, в упрямом молчании дожидаясь, пока тот выйдет из комнаты, всхлипывая на прощание, и это разбивает ему сердце. А затем он рыдает, так тихо, насколько возможно, чтобы после заснуть...       Те роковые три дня уже давно прошли, Чимин целиком и полностью оградил свои мысли от вопросов, связанных с этой песней, и о том, что она значит для Чонгука. Ну и что с того, что это был его подарок на день рождения Чимина? Это ничего не значит. Не должно ничего значить. Фанатам понравилось и на этом, кажется, всё. Чонгук больше не упоминал текст песни, в то время как сам Чимин попытался его забыть.       Он попытался, но эта песня вцепилась в его мысли, выжигая слова на сознании вместе со звучанием чонгукова голоса, распевающего диковиные иностранные слоги, дразня его.       Ведь Чонгук, насколько Чимин может судить, так сильно погружён в собственные мечты да фантазии, если всерьёз верит, что парочка слов из песни могут передать нечто большее, чем просто призрачная привязанность.       В каком-то смысле так сладостно-горько отвергать с головы до пальцев ног пропитанную романтикой идею о том, как Чонгук, один-одинёшенек в студии звукозаписи, поёт от всего своего сердечка, думая о Чимине. Это было бы отличным моментом в фильме, романтическом фильме, что обязательно закончился бы чертовски ярким взрывом счастья и радости, искренней любовью главного героя, наконец признанной и сполна вознаграждённой.       Но чиминова жизнь вовсе не романтический фильм. И напоминание хотя бы самому себе об этом избавит его от многих проблем.       Чиминова жизнь - не фильм, поэтому, когда Чонгук смотрит на него, так открыто, так умоляюще о чём-то, чего не может, а, возможно, и не хочет говорить вслух, Чимин отворачивается.       Он не может читать мысли. Так что Чонгуку придётся говорить.       Но Чонгук не говорит.       Проходит всего пару дней, после чего Чонгук неловко совсем, слегка пристыженно подходит к его кровати, молча спрашивая разрешения. И Чимину больно видеть его таким, поэтому он откидывает одеяло, когда чувство вины злобно кусает сердце вместе с чертовски сильным ощущением срочности, говорящим ему воспользоваться возможностью, прежде чем она уйдёт насовсем.       И есть так много слов, что Чимин мог бы сказать, так много способов начать этот разговор.       Почему ты записал эту песню для меня?       Я тебе нравлюсь?       Тебе вообще нравятся мальчики?       Ты уверен, что это то, чего ты хочешь?       Может, Чонгук на самом деле не хочет этого. Может, он просто прощупывает почву, экспериментирует, под влиянием собственных чувств и действий Чимина.       Чимин просто не позволяет себе думать иначе, потому что не знает, сможет ли оправиться от этого.       С тем же успехом это могло стать просто ещё одной из его привычек - не позволять себе заходить слишком далеко, не верить чересчур многому, не выдумывать, не возводить в мыслях замки, как он делал это годами ранее. Тогда ведь он был так уверен, что тоже нравится Чонгуку. Вновь он ошибаться не хочет.       Чонгук не хочет говорить? Ладно, что ж, тогда они не будут разговаривать. И по итогу никто из них не получит того, чего желает.       "А может", - думает Чимин уже на грани сна, в то время как Чонгук неподвижно, всё так же молча прижимается к нему - "Это и к лучшему".       Его волосы вновь ярко-оранжевые, и Чимину это нравится, нравится то, как он выглядит с обесцвеченными волосами на экране - более стройным, почти сияющим изнутри.       Чонгук, наверное, думает так же, так как его комплименты сменились благоговейным восхищением, делая Чимина просто неспособным думать, говорить, отталкивать.       Однако, самое странное, что он не хочет больше отступать, больше не чувствует необходимости защищать собственное сердце. Вместо этого Чимин спокойно и уверенно принимает эту новую норму любви к Чонгуку с такой лёгкостью, что это удивляет даже его самого.       Он обнаруживает, что при правильном мышлении может позволить себе наслаждаться всем этим так, будто у него есть на это право - на то, как задерживаются на нём глаза и руки Чонгука, на то, как он произносит имя Чимина так, словно это что-то драгоценное, так, будто сам Чимин - что-то такое, что нужно беречь и лелеять.       И это чертовски опьяняет - эта власть, которую он имеет над Чонгуком, то, что он способен заставить того покраснеть, сбежать, смущённо поджав хвост, одним только прикосновением. А порой, когда Чимин действительно прилагает усилия, ему удаётся Чонгука завести, да так, что тот в кулаках сжимает пустоту, а на лице расцветает выражение оцепенелого изумления. И вот эти моменты - любимые у Чимина, ведь чужое внимание буквально наэлектризовано. Никто никогда не смотрел на него так.       Какое-то время Чимину кажется, что этого может быть достаточно, чтобы он просто мог продолжать жить таким образом ещё несколько лет, нетронутый, не израненный, собственному сердцу позволяя в собственном неспешном темпе исцеляться.       Но у Чонгука, кажется, другие планы.       Это происходит в один день - обычный, ничем не примечательный, как и любой другой.       Они вернулись в Корею, всего на немного, всего-то на промежуток времени между концертами, и в этот день дождь льёт как из ведра. Шум бьющихся о крышу студии капель добавляет диссонансный слой меланхолии к энергичным ритмам, под которые танцуют Чимин с Чонгуком.       Поп-н-лок - это совсем не легко, но весело, каждый из них постепенно увеличивает сложность движений, дабы попытаться превзойти другого, тела охвачены эйфорией после стольких часов в танце. Чонгук не так искусен, как Чимин, когда дело доходит до фристайла, но ему, кажется, всё равно, на этот раз он не мучается из-за собственных ошибок.       Все, кроме них двоих уже разошлись по домам, кто отдыхать, а кто работать; Юнги, болезненно морщась, потёр плечо на выходе. Чимин не может корить их за ранний уход: похоже, дождливые дни всех делают немного угрюмыми, как минимум, подавленными уж точно.       В частности Чонгук кажется более задумчивым, чем обычно, фокус его мыслей то и дело колеблется, а взгляд ускользает в сторону. Немногим ранее Чимин уселся рядом с Чонгуком, что рассеянно царапал подбородок, и, положив голову ему на плечо, предложил: — Хочешь остаться со мной на подольше сегодня?       Чонгук отшатнулся от него, будто от огня, широко распахнув глаза и лишь секунду спустя фокусируясь на Чимине с паническим блеском, коего обычно не было, насколько бы близко они не находились друг к другу: — Хён, ты меня напугал, — выдохнул Чонгук, слегка посмеиваясь над собой. — Ты серьёзно меня не видел, вообще-вообще? — озадачено протянул Чимин. — О чём ты вообще думал, раз так потерялся? — Да так, о всяком, — ответил Чонгук, тут же вопреки словам краснея всем лицом.       Это вызвало на чиминовом лице улыбку, что расцветала на губах так медленно и по-лисьи, что даже кончики чужих ушей успели раскраснеться, когда он выдохнул: — Хмм. О всяком, ага.       О всяком, как оказалось, трудно не думать, когда они оказывались только вдвоём. Чиминово сердце уже сейчас бешено колотится в груди от напряжения, однако он всё ещё чувствует, как что-то сжимается внутри, когда чонгукова рука ложится ему на поясницу, когда они меняют позиции, или же когда Чонгук, при этом улыбаясь так ярко, так по-детски, медленно убирает чиминовы волосы с потного лба в насмешку над его сценической привычкой.       Несмотря ни на что, Чимин чувствует себя хорошо. Да, боль от тоски ещё не совсем ушла, но, по крайней мере, она потоплена под каждым прикосновением младшего, под его каждым нежным взглядом, каждой минутой, счастливо проведённой в компании Чимина. Чимин не назвал бы это смирением, скорее чем-то вроде взросления. Он ловит собственный взгляд в зеркале и, улучая момент, прощается с тем влюблённым подростком, что раньше носил это лицо с чересчур сильным волнением в голове. Он откидывает волосы назад, полотенцем вытирая шею, и, наскоро оценив, как он выглядит, удовлетворённо вздыхает.       Всё хорошо.       А затем он оборачивается, и Чонгук вдруг уже оказывается позади него, столь напряжённый и сосредоточенный, что Чимин инстинктивно начинает нервничать. — Хён, мне нужно кое о чём спросить, — начинает Чонгук нехарактерно серьёзным тоном, и чиминов желудок невольно поджимается, потому что не сейчас, пожалуйста, только не сейчас. И не так, как сейчас, но вопреки всему Чонгук идёт, напирает на него, расправив плечи и выпятив грудь, словно защищаясь от всего, что тот так боится услышать. — Я всё ещё нравлюсь тебе?       И Чимин только и может, что смотреть на него в ответ, словно олень, резко захваченный в свет фар, как вдруг Чонгук целует его.       Чимин задыхается от дрожащих губ младшего, болезненно мягких, в то время как чонгуковы руки медленно опускаются на его пылающую шею, где бешено скачет пульс. Чимин не отвечает на его касания, лишь жмурит глаза, крепко-крепко, пока под веками не видит звёзды, и сжимает кулаки вокруг подола футболки.       Это всё, чего он когда-либо хотел, и всё же. Всё же.       Нечто в его животе болезненно скручивается, острая кислотная боль, и нежные губы Чонгука никак не могут облегчить страдания.       Медленно и так осторожно, будто вытаскивая напуганное животное из смертельной ловушки, он отталкивает Чонгука.       Чонгук, чуть споткнувшись, отходит назад, выражение полного блаженства на его лице быстро тает, сменяясь беспокойством. Они стоят в таком положении несколько секунд, ни говоря ни слова, чиминовы руки всё ещё в чонгуковых, пока Чонгук не сглатывает судорожно, всего раз, и тихо спрашивает: — Я тебе больше не нравлюсь? Я думал, что...       Он не заканчивает мысль, просто не успевает, но это подобно удару под дых. Чимин чувствует, как сердце шлёпается в пятки, он отпускает Чонгука, и на одну безумную секунду комната кружится перед глазами, прежде чем он наконец берёт себя в руки, цепляясь за ясность, что приносит гнев. Да как он смеет, как он смеет даже предполагать... — И что же ты подумал, что? — сплёвывает он, даже не утруждаясь фальшивой сладостью. — Что можешь просто взять то, что хочешь, безо всяких слов?       Чонгук распахивает глаза от внезапной боли. — Я вовсе не это имел в ви...       И в этом-то вся и проблема, не так ли? — Я не могу понять, что ты имеешь в виду, если ты этого не говоришь!       Чимин вбивает свою точку зрения, буквально причём, указательным пальцем в чужую грудь, но Чонгук не двигается, лишь спокойно смотрит на Чимина с опустошённым выражением на юном лице. — Хён, ты не честен.       Чимин зло усмехается, вновь толкая его в грудь. — Из нас двоих это ты не честен. Всё это время ты даже не можешь просто взять на себя ответственность за то, чего хочешь на самом деле.       И это, наконец, происходит - Чонгук раздражённо наклоняет голову, хмуря брови, и Чимин с болезненным удовольствием наблюдает за тем, как обидчивый мальчишка берёт над ним вверх. — Могу! Я могу взять ответственность! — настаивает Чонгук, но так слабо, так неуверенно, они оба понимают, как по-детски это звучит, когда он громко заявляет об этом, когда за спиной возвышаются доказательства, свидетельствующие об обратном. — Ну так давай, — тянет Чимин наигранно медовым голосом. — Скажи это. Докажи мне, что ты взрослый, а, Чонгуки?       Чонгук вздрагивает от явной насмешки в чужом голосе, лицо его ожесточается от желание ответить такой же болью. — Но, знаешь, я тоже как-то не заметил, чтобы ты взял на себя ответственность. — Что ты сказал?       Голос Чимина ровный, безэмоциональный, как и выражение лица, и он почти ожидает, что оно вот-вот исказится во что-то гораздо более уродливое, по правде говоря, он даже надеется на это, хотя бы для того, чтобы он уже, наконец, смог освободиться от этого ежесекундно растущего гнева, крепко скручивающего его разум и тело так, что он даже не может вдохнуть; он собирается разрушить всё между ними, он знает, но никак не может остановить это, как вдруг Чонгук перед ним становится таким кротким и мягким, глаза его умоляюще блестят, и Чимин едва слышит за шумом дождя, как он шепчет: — Ты не совсем оттолкнул меня, Чимин-хён.       И это гораздо, гораздо больнее чем то, что было сказано ранее, потому что это правда. И Чимину нужно, нет, необходимо уйти, пока не произошло то, что они вдвоём не смогу исправить. — В любом случае, — говорит он, затуманенный яростью, протискиваясь мимо Чонгука к выходу, даже не потрудившись взять свои пальто или даже сумку. — У меня к тебе всё покончено.       Часть его жалеет о словах сразу же, как только они слетают с губ, но уже слишком поздно. Он хлопает дверью, уходя прочь.