Издержки

      Они знакомятся с Фрицем через несколько рук — «я знаю одного парня, который знает другого парня, который знает ещё одного…» — и всё в таком ключе. В подробности Эрен не вдавался.       Это работа. И, как на любой другой, здесь нужны связи.       Кто-то строит мосты, кто-то чужие отношения. Кто-то выращивает чайные поля, а кто-то марихуану. Кто-то лечит людей — кто-то их убивает. У каждого своя профессия.       Вот Эрен шлёпает.       Ставит на колени или четвереньки.       Вставляет пластиковый шарик во рты и фиксирует ремешком на затылках.       Связывает так, как учила тренерша Аккерман.       Вынимает из людей всю ту скверну, которую они не могут в себе принять; разменивает чужие травмы и вытекающий из них фетишизм на ароматный зелёный доллар.       И для стартапа вполне неплохо, полагает он, — по крайней мере, не нужно каждое утро пробираться через подземки и толкучки, протирать зад в какой-нибудь вшивой конторке и горбатить, как чёрт. А ещё (в обозримом будущем) можно совмещать с учёбой.       Но (само собой, как везде) бывают свои издержки.       Как, например, с Фрицем.       Издержки — сущие мелочи — всплывают по очереди, одна за другой отвлекая Эрена.       Сперва это пшеничные волны на прямой пробор.       Потом серые глаза-стекляшки.       Потом раскрытый в горячем выдохе рот. И мускулистая спина, напрягающаяся так, что мышцы грозят порвать кожу. И член — крупный, красивый, обрезанный — выстреливающий одной длинной полосой и двумя короткими после, когда Эрен перетягивает Фрицу шею и шепчет в покрасневшее ухо да, детка, вот так.       Раньше у Эрена не было таких — и не было такого. Работа есть работа, сцепи зубы и делай — вяжи руки пухлощеким клеркам, которых утомила жена и дети; стегай помешанную на боли пару из двух работяг; дай дозу адреналиновым наркоманам, тяготеющим к самоуничижению.       «Э. Крюгер, 20. Только М.»       Фото, засвечивающее лишь обнажённый торс и вытянутый перед собой спанк. Номер — чуть ниже, но не настолько, чтоб пришлось листать (пришлось купить вторую сим-карту). И, если всё-таки пролистать: «прайс договорной, никакого веба, только реал.»       Каким образом на него вышел Фриц и кто вообще из текучей клиентуры мог нашептать ему, Эрен не представлял. В какой-то момент ему просто позвонили. Просто спросили — «вам диктовать или скинуть смс-кой?» — адрес. А вечером в совмещенной с кухней гостиной (в спальню Эрен никогда никого не пускал) уже стоял он.       «Господи боже, я правда думал, что двадцать — это немного не про возраст», только и сказал ему Фриц. Тогда обиженный Эрен не оставил на нём живого места. И, возможно, именно поэтому Фрицу понравилось.       И, возможно — именно поэтому Фриц зачастил.       Он приходил раз в неделю, всегда под вечер последнего буднего дня. Прислонял кожаный портфель к стенке, снимал очки, снимал часы. Вытряхивал себя из ботинок и костюма — и ложился. Вытягивался во весь рост. Прогибался в пояснице. Кричал, не стесняясь, всякий раз, когда искусственная кожа оставляла отметины на его собственной. Отдавался — всецело, душой и телом, как могут отдаваться только наученные кнутом люди.       Эрен никогда не спрашивал, какой разновидности дерьмо крылось за зрелым, состоятельным и лощёным на вид мужиком. Какие ассоциации взрывались в светлой голове при взгляде на него — полуголого, защёлкивающего на сухих запястьях наручники, задевающего кончиками волос сморщенные горошины сосков.       Что конкретно толкало Фрица за край: мягкое ли скольжение кисточки в изгибе между лопатками — предварительно исполосованными флоггером.       Последние ли, почти по-матерински ласковые шлепки по багровым ягодицам — после пятиминутной экзекуции спанком.       Умница ли, чудесный мальчик — вложенное в уши, когда он приказывал Фрицу терпеть; и тот, закусив губу, не издавал ни вздоха.       Кажется, ему нравилось абсолютно, решительно всё.       Нравилось, как Эрен натягивал его пшеничные волны в кулаке, с размахом опуская плети на бока и выгнутую дугой спину.       Как душил его, без страха и пощады — до белых сполохов под веками, до вздувающихся под заросшей шеей вен.       Как пережимал ему у основания член и не давал спустить раньше сессии, пока Фриц отчаянно, надсадно ревел в пластиковый шарик между зубами — и пускал слюну в бороду.       К слову, обычно Эрен не касался. Это было одно из правил. Спанкинг, гиповентиляция, причинение вреда и унижения разного толка — но никогда не касания. Не такие. Руки: в перчатках. Контакт: сугубо с тем, что было у Эрена в инвентаре. Даже не-двадцать сантиметров были только под бельем, одним соблазнительным очертанием — он никогда не раздевался догола.       Но с Фрицем всё было по-другому. Всё переворачивалось с ног на голову и не возвращалось в исходное — и привычное положение вещей.       Он приходил и уходил. Важный, степенный и немногословный, как в первую встречу («зови меня Фриц» и «можешь сильнее»). А Эрен постепенно сгорал, как подожженная на ветру бумага.       Ему позарез хотелось узнать Фрица поближе. Не в том смысле, к которому он привык, но всё ещё предельно интимном:       например, что он предпочитает на обед и какой шампунь покупает;       как его бледная кожа реагирует на загар;       какой ладонью он прикрывается, чтоб зевнуть;       на что у него аллергия;       чай или кофе;       «жаворонок» или «сова»;       любимый автор, фильм, цвет;       что оставило огромный ребристый шрам на его руке;       и какие кошмары преследуют его ночами.       Например. Дальше — больше. А пока, для начала, хотя бы так.       Но он молча стоял в гостиной, наблюдая, как Фриц заворачивает себя обратно в брюки и рубашку, как подтягивает одним движением галстук под воротник, как поправляет часы на сухом запястье — и мучительно хотел уменьшиться — и свернуться где-нибудь у него в кармашке.       Эрен думал о том, какой жизнью живёт этот мужик. Как он, должно быть, верховодит кем-то на своей работе (нормальной, как у большинства людей, работе) — потому что так всегда: чем больше подчинённых, тем больше хочется подчиниться самому — а потом, выжатый и опустошённый, приходит к нему. Ложится на его тахту. Умоляет опустить себя одним этим серым стеклянным взглядом.       И издержки — сущие пустяки — с хлопком превращались в неподъёмную, ноющую под сердцем тяжесть.       Эрен не хотел от него денег. Эрен хотел стереть профиль, стереть все контакты, кроме «Фриц» (с прошитым стрелой сердечком рядом) — хотел смотреть на него ежесекундно, трогать ежечасно; а не только, когда он приходил на один жалкий вечер, раз в неделю, в последний будний день.       — Папаша, — говорит ему Фриц однажды, и Эрена выдёргивает из мыслей обратно в мир.       — А?       — Папаша наградил, — кивает Фриц на свою руку и скатывает рукав, пряча шрам обратно. — Опрокинул чайник с кипятком. Мне было семь… или около того.       — Зачем вы говорите мне это? — Эрен всегда обращался уважительно. Такой, своего рода, дополнительный маркетинговый ход, подпитка лояльности клиентов.       — Я же вижу — и знаю, как ты постоянно смотришь.       И тогда — в этот самый долгий и самый осмысленный их разговор за последние два месяца — Эрена прорывает. И тогда ему хочется ляпнуть что-то — что-то вроде «а вы знаете, это совсем не профессионально, но я сумел записать ваши стоны и теперь иногда включаю их, чтоб подрочить» или «а вы знаете, это совсем не профессионально, но я мельком сделал ваше фото, пока вас очень не двусмысленно ломало, и поставил на обои в телефон» или «а вы знаете, это совсем не профессионально, но я больше не хочу вас бить: хочу трахнуть — и поцеловать — и, может быть, мы могли б как-нибудь сходить поесть вместе или, ну, около того?»       — Вы мне нравитесь, мистер Фриц, — в итоге говорит Эрен.       И Фриц даже не застывает. Даже не сбивается — застёгивает последнюю пуговицу, не поднимая головы, оправляется, разглядывает себя в зеркало.       — Зик.       Он не знает, это ответ — или ему послышалось за оглушительным буханьем сердца.       — Простите?       — Зик. Моё имя.       Эрен кивает. Глупо, закороченно — как робот.       — Эрен, — и, помолчав, добавляет:       — Даже не знаю, почему именно «Крюгер». Тащился с этих его ножей-пальцев сопляком.       — Понятно.       — Поужинаем?       — Завтра не могу. Послезавтра?       — Нет проблем.       — В шесть.       — Идёт.       — Я заеду, так что будь собран.       И Эрен кивает вновь. Уже живее. Уже счастливее. И стирает номера — и профиль в тот же день.       В конце концов, это работа.       В конце концов, на ней (само собой, как везде) — бывают свои издержки.