новое начало с горечью прошлого

серёжа помнит почти всё. помнит, как студентом его оттаскивал олег, схватив за спинку стула и бормоча что-то наподобие «ты сейчас ошибку 404 сделаешь, а не твой ноут, спать ложись», когда разумовский разрабатывал соцсеть, отнекивался, что всё в порядке, хоть и был на тонюсенькой ниточке от полноценного нервного срыва. успокаивали олежины объятия по ночам. серёжа утыкался носом в шею волкова и засыпал, почти как по щелчку. тепло, уютно и удобно для обоих, олег гладил его по спине и говорил, что разумовский и отдых — несовместимые понятия. он помнит, как всё началось. помнит себя, дрожащего и прижимающегося к стене, убравшего отросшие рыжие и мокрые пряди назад, чтобы отдышаться; в голове так и всплывает ухмылка олега. так и знал, засранец, что всё выйдет. олег тогда сказал: — всё. никуда я больше не пойду. серёжа долго пытался понять, что значит это «больше никуда не пойду», дав забрать со своих губ поцелуй; в голове чёрт знает что. постепенно всё стало проясняться. совместная жизнь с волковым — не игра по минному полю. всё куда проще. шаг за шагом становиться ближе, буквально являясь продолжениями друг друга. серёжа помнит вечера на кухне общаги в обнимку с олегом и учебником в руках: кто-то из них должен закончить учёбу успешно. и кто, если не сергей? он помнит, как тяжело прощался с олегом. помнит первые слёзы от срыва и запой; без олега тяжело, сложно, нет того необходимого плеча, в которое можно уткнуться и почувствовать себя живым. в голове крутилось олежино: — это ненадолго. и позвать не успеешь, как я тут окажусь. разумовский хотел возразить, что олег не знает о чём говорит, но не стал. он никогда не лез в бой, даже словесный, предпочитая оставаться в тени. олега рядом не оказалось, он солгал. не будет поцелуев в макушку и шею, чтобы серёжа вернулся в кровать, а не сидел безвылазно за столом, проверяя свой проект; не будет фирменных олежиных жаренных пельменей со сметаной и зеленью сверху. просто, но сытно. не будет просьб наконец поесть, если серёжа упрямо сидел двое суток за книжками, тетрадями и безусловно ноутбуком, потребляя только чай в больших кружках. настоящая белка в колесе, трудоголик. олег давно перестал ругаться, смысла нет. такой он, его серёжа. серёжа честно ждал, часами, днями, месяцами, перетекающие в года, как грёбаная девушка своего солдата. олег не появлялся, разумовский устал ждать. всё зря, скорее всего олег нашёл своё счастье там и забыл про серёжу, который к тому времени уже выучился, создал то, что нужно. в апартаментах пусто. серёжа всегда был падок на искусство, он приобрел репродукцию венеры, чтобы любоваться прекрасным, сидя за большим стеклянным столом, а лучше бы вместо венеры был олег. его серьёзный, но заботливый, яростный, но горячо любимый. олег не появлялся. серёжа медленно терял оставшийся рассудок. он привязался, отдал частичку сердца и души волкову. серёжа болен, ему самому больно каждый раз, как он видит иллюзорного олега — первый звоночек, что пора бы врачей наведать, говорит с ним, шепча, как скучает. серёжа несчастен. гори к чертям эта птица. игорь не сдаёт его в полицию, игорь вообще странный, он не похож на олега, не должен быть похож. игорь не прихватывает серёжу за волосы резким движением, как это делал олег, не кусает его, нет. хватает молчаливых переглядок, мол, а дальше то что? серёжа не знает. олег в его голове тоже. игорь тем более. на ум идут те самые статуи в стене, когда он видит игоря целиком. гром правда красивый, грубый только, заносчивый немного, напоминает дворнягу временами. и серёжа даже прыскает от смеха из-за мысли. серёжа боится, но если и делать шаг навстречу, то самому. игорю совершенно плевать на статус разумовского, плевать, что с крышей не лады, всё равно, что он не первый. разумовский оттаивает, медленно, но защита пробивается, ломается. поцелуй тоже иной. мягкий и осторожный, как касание крыльев бабочки, как бы глупо это не звучало. гром впервые улыбнулся полноценно, а не хмыкнул, и серёже стало легче, но и стыдно одновременно: а если олег жив? а если?.. это сводит с ума. гром со смехом называет его рыжиком один раз, но перестаёт по первой просьбе и саднящему от кулака разумовского плечу. серёжа с опаской рассказывает о своём прошлом, и игорь слушает, подмечая в голове некоторые детали. непросто всё-таки встречаться с самим разумовским. в гардероб серёжи постепенно переползает синяя рубашка игоря, он носит её под кожанной курткой, но разумовскому она нужнее, и гром не спорит, зная, что это бесполезно. проще поцеловать в лоб и отдать без боя. серёжу забавляет, как игорь не любит марго, каждый раз высказываясь о её излишней опеке, один раз оказавшись запертым в ванной по протоколу. разумовский долго смеялся, пока его не начали… щекотать. это пытка, и серёжа бесстыдно визжал, хрипя от смеха. это подло и бесчеловечно! игорь как-то говорит, будто прочитал мысли серёжи: — знаю, как он тебе дорог, он навсегда с тобой останется, если не в голове, — ладонь ложится на грудь, — так здесь. серёжа кивает, обречённо вздохнув. олега это не вернёт. зато есть игорь рядом. во всём надо искать пользу. «игорь — не олег», — вторит себе серёжа, гуляя с громом вдоль берега реки, утопая ногами в песке. «игорь — не олег», — повторяет он, когда игорь, цокнув языком, вытирает с уголка губ мороженое, своё же, но он абсолютно не скупой. да и чем бы дитя не тешилось…