Трепля на небе

— Мефодий! Мефодий! Слышал, какие новости?! — Кирилл бежал очень быстро, и нимб приходилось держать обеими руками, чтобы он — не дай Бог! — не свалился со светлой головы того, кого в миру величали Константином Философом за большой ум. — Брат, ну ты разуй глаза и посмотри, что творится, — не унимался Кирилл. — А что творится? — У меня для тебя три новости: плохая, плохая и плохая. С какой начать? Мефодий, как всегда основательный, призадумался часа на три, а потом ответствовал брату: — Тебе самому решать, святой Кирилл, которого в миру величали Константином Философом за большой ум, ты мудрее меня, и сможешь сделать правильный выбор. — О спасибо за доверие, любимый брат Мефодий! — Любимый? А есть еще какой-то? — О нет, брат Мефодий, прости меня за такую оплошность. Ты не любимый брат, а просто брат. Я как создатель славянской азбуки должен лучше фильтровать базар. — Не извиняйся, мы же вместе создали азбуку, так что и вину за этот грех мы разделим пополам. — О как ты мудр, брат Мефодий. — Это всё благодаря тебе и салону красоты. И упали братья в обьятия друг друга, и обнимались (и не только) часа три. А потом Кирилл глаголил следующее: — Это всё, конечно, хорошо, но слушай три новости. — О, внимаю тебе, брат Кирилл! — Брат, ты ну ты посмотри, что творится! Нашу с тобой азбуку, нашу детиночку, нарекли Кириллицей! Не Мериллицей, не Кирмефицей, не Мефкирицей, не Кирфорицей, а только Кириллицей! — Ну, это понятно. Тебя весь все так сильно любят, и я в том числе, а про меня все забывают. И не буду удивлен я, что вскоре забудут все даже имя мое. — Не правда! Я тебя — как там тебя? — никогда не забуду. — О, и я тебя, святой Кирилл, которого в миру называли Константином Философом за большой ум, никогда не забуду. И упали братья в обьятия друг друга, и обнимались (и не только) часа три. А потом Кирилл глаголил следующее: — Это, конечно, все хорошо, но слушай три новости. — Неужели за то время, как мы предавались наслаждению друг другом, успело ещё что-то произойти? И ты уже это узнал, а я нет. Вот как велик твой ум, а я просто твой верный раб. — Нет, я просто не успел договорить, как вдруг нас максимально неожиданно захватил любовный жар. — О, понимаю. — Так вот, нашу с тобой азбуку, нашу детиночку, нарекли Кириллицей. И сделал это твой ученик. — Кто? — Либо это Константин Болгарский, которого зовут прямо как меня звали в миру, либо это Климент, которого зовут прямо как того этого, ну, святого. Ну, этого, которого, помнишь, я его мощами дал взятку папе римскому для утверждения богослужения на славянском языке… Слушал всё это Мефодий три часа, и думал, что лучше бы всё это время обнимались они с Кириллом (и не только), а потом изрек: — Да, собственно, какая разница, кто. — Почему? — Потому что я всем ученикам все уши о тебе прожжужал, ведь я тебя так люблю, и не мудрено, что все мои ученики теперь тоже от тебя без ума. Хоть я и против этого, но ничего не мог с собой поделать. Увы, я так слаб душой, а ты… Погоди, какой еще Константин? Болгарский? — Да, теперь в Болгарии новый религиозный центр, прикинь, брат! — А как дела в Моравии и Паннонии? — В Великой Моравии, брат, не забывай. — Великой? Вот это Ростик задал, стоило нам копыта откинуть, ишь как возгордился! — Нет, ты что, Ростислав не мог! — А тебе, я смотрю, он приглянулся, вон ты даже оправдывать его стал. — Ты, что, я — никогда. Я люблю только Софию. Мне в семь лет приснилось, что я женился на прекрасной девушке Софии. И это был сон сос мыслом, потому что София означает «мудрость», а всю жизнь я посвятил только науке. — Но зачем же ты мне это сказал? Ты ведь знаешь, что я тебя люблю. — Ну сказал и сказал, какая разница. Ты всё равно не расстроишься. — Почему? — Святые не могут печалиться, ведь уныние — грех. — И ты, как всегда, прав, Кирилл. Вот как велик твой ум, а я просто твой верный раб. — Это всё, конечно, хорошо, но теперь о печальном. Сейчас в Моравии новый князь, племянник Ростика, Святополк. Предал он забвению все то, что мы делали, и запретил богослужения на славянском языке. — Быть этого не может! Кошмар! — Почему ты удивляешься? Святополк правил уже лет 15, когда ты умер, ты же типа пережил меня на 16 лет, если вообще существовал. — Потому что это не меня, а времени не существет, как говорил великий инженер Алексей Нилович Кириллов. — О, как он прав. — А третья новость какая? — О нас нет фанфиков! — Какой кошмар! Какой ужас! Давай придем во сне к какой-нибудь соплячке, осеним ее вдохновением, и она напишет о нас сопливый фанфик. — Брат, ты как всегда гениален! Давай! И упали братья в обьятия друг друга, и обнимались (и не только) часа три.