4:23 утра

Леви проснулся поздней ночью от ноющей боли в колене — сколько бы ни прошло времени, а травма все так же продолжала отравлять его жизнь. Бывали дни, когда мужчина мог пройтись по периметру заднего дворика своего небольшого дома, который он купил накопленными за годы службы в Разведке жалованиями. Дворик украшала рассада с растениями, травами и цветами, которые он часто использовал для заваривания чая. Кто бы мог подумать, что из фиалок получался такой душистый, ароматный напиток, превосходящий даже классический черный чай? В другие дни он не мог подняться с кровати, словно тело отказывалось его слушаться, за исключением искалеченных рук. Они слабо держались за очередную присланную Арлертом книгу, перелистывая страницы дрожащими пальцами. Когда ему нездоровилось, Леви никого к себе не подпускал. Габи и Фалько — уже вытянувшиеся и повзрослевшие — помогли ему обустроить уютный чайный зал внутри дома, вместо гостиной. Сначала они настаивали удобства ради сделать небольшую пристройку, отдельное помещение для посетителей, но мужчину было не переубедить. Габи, которая с возрастом стала еще более резвой, бойкой и громкой, все возмущалась и причитала, пораженно перетаскивая деревянные столики и стулья в помещение: «Да как можно жить в доме без гостиной?! Ну же, я столько разных украшений приметила на рынке! А где же вам проводить время с друзьями?! Не в спальне же!». Своих «друзей» Леви все равно старался не принимать, особенно в виде «своих» рядовых из 104-го и единиц оставшихся в живых сослуживцев, имен которых уже не помнил — совсем раздражали и доставляли неудобство их жалобные и потупленные взгляды. А уж каких нервов ему стоили слезы на глазах Спрингера, твою ж мать! Он и без их сожалений осознавал тяготы своего нового положения. Да и вряд ли те, кто видел его кромсающим монстров и маневрирующим высоко в небе, захотят видеть его таким — беспомощным мужчиной почти сорока лет, тело которого страдает от годов изнурительных нагрузок и травм. С местными зеваками и случайными посетителями чайной было легче: они не знали его прошлого и видели в нем очередного ветерана-калеку. Люди не узнавали в нем былого Сильнейшего солдата человечества, что ни разу не обижало Леви; наоборот, облегчало его жизнь, потому что ворошить прошлое и рассказывать о «доблестном» военном прошлом он не желал… Леви глухо простонал, осознав, что его ждет. Он зажмурился, тихо чертыхнулся и чуть приподнялся на локтях, стянув одеяло до пояса. Некогда подтянутое тело ослабло, рельеф мышц пропал — на дряблой белоснежной коже покоилось множество шрамов и следов от кожаных ремней, белесыми призраками напоминавших о прошлом. О прошлом, которого будто и не было на самом деле. Дойти-то до ванной ему не составило бы труда — он уже приловчился опираться плечом о стену у изголовья, доходить до письменного стола для секундной передышки, а затем дотягиваться до дверной ручки ванной. Ванная была совсем небольшой, ориентироваться в ней несложно; трудной задачей было держать равновесие во время справления нужды. Иногда Фалько ранним утром находил чистоплюя и перфекциониста, некогда самого славного солдата Разведкорпуса, Леви Аккермана, лежащим со спущенными штанами на холодной плитке. Замерзшим, дрожащим от холода и уставшим. Чаще всего он не спал — Бог знает, сколько он мог находиться в этом положении до появления парнишки, потому что Леви молчал. Не звал на помощь, не кричал. И просил Фалько молчать, ничего не спрашивать. Леви только тихо хрипел, когда его приподнимали за плечи — то ли из-за боли в замявших мышцах, то ли из-за тихих, злых слез. Фалько не спрашивал. Мужчина сел на край кровати. Прислушался — стрелки часов стояли на месте, из приоткрытых окон не доносилось журчание родника. А значит… — Когда-то я шутил над твоей рукой, обзывал обрубком, — он как-то злобно усмехнулся и покачал головой, смотря куда-то в темноту. — Жалкое зрелище, правда? Теплый как лето, глубокий голос шутливо ответил: — Видимо, карма правда работает. Смотри в оба глаза, Леви, кто знает, как сильно меня задевали твои шутки? — Ты снова пришел, Эрвин, — пробубнил черноволосый и почесал подбородок. — Противно, наверное, видеть своего солдата таким. Крупные ладони легли ему на плечи. — А тебе было противно брить меня, когда я потерял руку? Одевать меня? Заполнять за меня бланки и документы? — Твои три волосинки? Ха-ха… Ты был ранен в бою. И остался таким же упертым и сильным командором до самого конца. Безмозглым, но с целью перед собой. А теперь посмотри на меня. — Ох, Леви… Сколько можно заниматься самобичеванием, друг мой? Ты жив. Пытаешься учить юнцов уму-разуму. Коротаешь время за чтением и чашками чая. Наслаждайся спокойной жизнью, которой у тебя никогда не было. Темноволосый отмахнулся, проворчал что-то про пенсионерскую жизнь и поднял взгляд на Эрвина. В видения Леви он всегда приходил в гражданском: белоснежной рубашке-поло, темных брюках и туфлях. Он был таким, каким навсегда остался в его памяти — здоровым, высоким и опрятным; большим, теплым и родным. Блондин покачал головой, прикрыв голубые глаза. Он подбадривающе похлопал меньшего товарища по спине и аккуратно сел рядом с ним. — Ты мне не рад? — Скажем так: сейчас чертовски неподходящий момент. Повисла тишина. Белоснежная рубашка Эрвина мерцала под лунным светом, сквозняк колыхал золотистые волосы. Леви опустил голову ему на плечо. Так и сидели, бок о бок, и смотрели куда-то вперед, каждый думая о своем, пока Смит не прошептал: — Ты иди, я не буду подглядывать. Обещаю. И смеяться не буду. Леви цокнул и исподлобья посмотрел на ухмыляющегося Эрвина: — Не издевайся, говнюк. На том свете отрастил руку и набрался смелости? Придет время и я переломаю тебе ноги, как и обещал, дружище. *** На этот раз Леви смог воспользоваться уборной без происшествий. Он, хромая и изворачиваясь, вернулся в спальню — его командора нигде не было, кровать пустовала, стрелки часов отбивали четыре часа двадцать три минуты утра, а журчание воды за окном приятно ласкало слух. Леви глубоко вздохнул, укрываясь одеялом — кажется, скоро ему придется поведать Габи и Фалько о своих ночных воображениях и попросить раздобыть какого-нибудь пойла, потому что Эрвин из его головы становился слишком реальным. До жути. А не дай Бог к нему начнет приходить Ханджи — он не выдержит ее бесконечной болтовни… Он опустил голову на подушку и моментально провалился в крепкий, спокойный сон.