После жизни

С трудом подняв отяжелевшие веки, Эрвин не заметил разницы — его окружала все та же беспросветная нескончаемая тьма. Он растерянно поморгал, потёр глаза ладонью и привстал на локтях, оглядываясь. Так и не увидев ничего вокруг, не понимая, где находится и что происходит, Эрвин вскочил на ноги и прикоснулся ладонью к своему левому боку — рубашка была сухой. Запустив под неё пальцы, он ощупал гладкий мускулистый торс без единого шрама. Потер друг о друга широкие ладони — шрам, оставленный Леви, тоже исчез. Вместе с этим, Эрвин осознал, что у него снова две руки. Мысли, одна невероятнее другой, начали с бешенной скоростью проноситься в его голове, как вдруг вдалеке он заметил едва различимые очертания приоткрытой двери. В два прыжка оказавшись у узкой щели, из которой в абсолютный мрак проникали слабые лучи света, Эрвин проскользнул внутрь, и дверь мгновенно захлопнулась за его спиной. Обернувшись и принявшись ощупывать пространство дрожащими руками, командор понял — она исчезла. Из-за его спины послышались звуки ударов и негромкие стоны. Он развернулся и кинулся вперёд, ориентируясь на блеклый мерцающий свет, на тихий непонятный звук, пока не уткнулся в толстую железную решётку. Смит ухватился за прутья и начал вглядываться вдаль. Перед ним была маленькая сырая камера с каменными стенами, покрытыми плесенью, и полом, залитым кровью. В алой луже стояли два человека в форме полицейских, перед ними, прикованный за руки к стене, бессильно болтался светловолосый мужчина в окровавленной разорванной рубашке. Его голова была опущена, и Эрвин не мог разглядеть лица. — Повторяю. Где взял запрещенную литературу? Откуда узнал про мир за стенами? — с угрозой в голосе сказал один из полицейских и кивнул второму. Тот взял мужчину за кисть и поднёс к пальцам железный инструмент. — Я ничего не знаю, я просто школьный учитель, — слабо откликнулся пленник, и тут же напрягся всем телом и вскрикнул, лишившись ногтя на большом пальце. Смит отдернул ладонь от решетки, скривившись от резкой боли и уставившись на свою руку, что была целой и невредимой. — Довольно лжи. Отвечай правду, — жестко потребовал полицейский. — Это правда. Я ничего не знаю, — застонал мужчина, потеряв в то же мгновение ещё два ногтя. Тело Эрвина дважды пронзила острая боль. — Пока ты продолжаешь лгать, мы не остановимся, — сказал полицейский, и мужчина закричал, а Смит забился в болезненной судороге, смотря, как тому вырывают все ногти до последнего и, вооружившись кусачками, начинают отрезать пальцы по фаланге, пока мужчина не лишается их полностью. Эрвин хочет кричать с ним — ощущения абсолютно невыносимые, чистая агония — но лишь беззвучно открывает рот, из которого не доносится ни звука. — Прошу, остановитесь, — сорванным голосом шепчет пленник, — Все, что у меня есть — лишь мои собственные, ничем не подтвержденные, догадки. Я ни с кем ими не делился, у меня нет никаких доказательств. — Тогда откуда же мы узнали об этом, как по-твоему? — заметив, как вздрогнули при этих словах сгорбленные плечи мужчины, ехидно поинтересовался палач, — Да тебя собственный сын сдал. Так что отпираться бессмысленно, — пленник вскинул голову, и Эрвин узнал своего отца. Тот больше не сказал ни слова, говорили дальше лишь полицейские. Говорили и действовали: вырывали зубы, отчего Эрвин чувствовал, как его рот наполняется кровью, металлический привкус которой вызывал тошноту, но сглотнуть или сплюнуть он не мог; ломали суставы, и Эрвин повалился на землю, заметался по полу, почти теряя сознание; снимали кожу с шеи и груди под исступленные вопли отца, выгибавшие в нечеловеческих муках тело сына. Пытка была бесконечной. — Эрвин… Эрвин! — донеслось до Смита откуда-то издалека. Голос был знакомым, но принадлежал не отцу. В нем звучала тоска и горечь, — Прости меня, прости. Я выполню твой приказ, обещаю. Я клянусь тебе, мой командор, — при звуке этого голоса Эрвин почувствовал, как боль схлынула, ощутил в себе силы встать на ноги. Пыточная камера отдалялась от него, видение, только что владевшее им полностью, отступало. Смит зашагал туда, откуда доносился звук, к тому, кто звал его, пока не обнаружил перед собой новую дверь. Эрвин толкнул её, и манящий голос стих. Перед командором возник его слабо освещенный кабинет, в котором за письменным столом Смит увидел самого себя, но гораздо более молодого. Перед ним на столе лежали карты местности, он вслух проговаривал план операции, и Эрвин по описанию узнал свою первую экспедицию в должности командующего Разведкорпусом. Он начал внимательнее вглядываться в кабинет, силясь отыскать Леви, который был в ту ночь рядом. Как и в любую другую, уходя к себе спать, лишь когда Смит заканчивал работать. Но сейчас Эрвин не нашёл его. Зато из полумрака начали появляться одна за другой тёмные фигуры других солдат. Они подходили по очереди к столу командующего, и, оторвавшись от карт, тот вглядывался в лицо каждого, пытливо, но равнодушно. Эрвин посмотрел на эту картину, узнал лица подчинённых и похолодел, поняв, что даже не помнит их имён. Когда первый вошедший к нему разведчик, молодой рыжеволосый парень, подошёл вплотную, сидевший за столом командор разжал сомкнутые губы и произнёс: «Тебя вырвут из седла, ломая ребра, и откусят голову. Тело сожрут целиком». Второй была хрупкая темноволосая девушка, командор сообщил ей: «Титан наступит на тебя и раздавит вместе с лошадью». Следом шёл невысокий парень со светлыми волосами, ему предназначалось: «Ты упадёшь с взбрыкнувшей лошади, и она затопчет тебя». Так продолжалось, пока все девятнадцать человек, потерянных в той вылазке, не получили от своего командующего личный приказ умереть. Эрвин стоял и смотрел на это, не в силах пошевелиться. Когда за дверь вышел последний разведчик, кабинет исчез, а Смит рухнул вниз, будто под ним провалился пол, которого на самом деле и вовсе не было. Когда падение прекратилось, он обнаружил себя лежащим в невысокой пожухлой траве, услышал вокруг себя топот лошадиных копыт и понял, что над ним проносится отряд разведчиков, отчего-то не касаясь его. Но вот послышались крики и выстрел из ракетницы. «Титаны! На правом фланге титаны!» раздался в его голове громкий крик, и он увидел того первого рыжего парня, к которому неслась огромная пятиметровая тварь. Она схватила его своей лапой, и у Эрвина затрещали ребра, он утратил возможность дышать и не мог оторвать взгляд от титаньей пасти, в которой скрылось тело солдата. На шее парня сомкнулись жёлтые зубы, и Эрвин беззвучно закричал от боли, пронзившей его шейные позвонки. Но тут же выцепил из строя темноволосую девушку, к которой бежал другой титан. Она на секунду замешкалась, не зная, куда направить лошадь, и её накрыло гигантской ступней, отчего тело Эрвина скрючилось в неестественной позе, он чувствовал, как ломаются все его кости, как разрываются внутренние органы. Вдруг он заметил несущегося на взмыленной лошади светловолосого парня, лошадь под которым при виде титана встала на дыбы. Парень упал на землю, и Эрвин ощутил на своём лице убийственные удары лошадиных копыт. На очереди был следующий разведчик. Череду кровавых жестоких смертей, переживаемых Смитом раз за разом, прервал знакомый, дорогой сердцу голос: — Эрвин… Эрвин! Мы получили медали, представляешь? Я получил сраную медаль за Сигансину, черт бы её побрал. Она не нужна мне, слышишь? Мне нужен ты. Нам всем нужен ты. Никто не знает, что делать. Ты бы знал. Ты бы справился, как всегда. Ты бы смог, — в голосе звучала дрожь, он заставлял Смита встать с окровавленного поля, усеянного остатками тел и трупами лошадей, и идти на этот зов, — Эрвин, как же ты нужен мне… Распахнув очередную дверь, командор вновь оказался в своём кабинете, но уже в ночь перед следующей экспедицией. И все повторилось точно так же, как и в предыдущий раз. Затем ещё и ещё. Из непрерывной череды смертей и боли, из засасывающего омута вины Смита вырывал лишь зовущий его голос, обращавшийся к нему снова и снова. Временами в нем слышалась мольба, усталость и томление, порой он был яростным и горестным, иногда в нем даже звучали слезы. Кто-то очень близкий, но в то же время безумно далекий, искал его, звал отчаянно и неустанно, спасая хоть на короткий миг от вечной адской муки. И даже зная, что, последовав за ним, он лишь доберётся до новой двери, за которой все та же пытка, командор вставал и шёл, движимый безумной надеждой найти говорившего, который был ему бесконечно дорог и абсолютно необходим. В очередной раз оказавшись в замкнутом пространстве за закрытой дверью, Эрвин с удивлением понял, что он не в кабинете. Это была больничная палата, на койке лежал сам Смит, потерявший руку. Он ещё был без сознания, и Эрвин не понимал, почему находится здесь, но тут увидел, что рядом, на полу, кто-то сидит. Маленькая тёмная фигура, стоявшая на коленях у его постели и вцепившаяся бледной узкой ладонью в его неповрежденную руку. Лежащий командор пришёл в себя, открыл глаза и хрипло произнёс: «Леви!». Тот поднял посеревшее измученное лицо и устремил на него предельно откровенный взгляд, в котором читалось все — преданность, обожание, тревога, боль и надежда. Эрвин сейчас увидел это со стороны, и его сердце мучительно замерло, он понял то, о чем даже не подумал тогда, в этой крохотной палате, и его горло сжалось от невысказанных слов. Он начал задыхаться. Хватая ртом воздух, Смит стоял и смотрел на себя самого, разжавшего сухие губы и задавшего вопрос: «Что с операцией? Эрена удалось вернуть?» и на Леви, отпустившего его руку, вставшего на ноги и, в минуту придав лицу привычное бесстрастное выражение, начавшего доклад. Эрвин схватился обеими руками за горло, пытаясь разжать удушающую хватку, зашевелил губами, силясь произнести те слова, что должен был сказать тогда и которые душили его сейчас. Почему-то сносить эту пытку было сложнее, чем переживать сотню вариантов гибели от лап титанов. Возможность дышать вернулась внезапно, в тот миг, когда сзади послышался скрип открывающейся двери, а стоявшая перед его глазами палата исчезла. Отдышавшись и встав с колен, Эрвин обернулся и опешил — дверь была распахнута настежь, а за ней в лучах слепящего света показался хрупкий невысокий силуэт. Смит бросился к двери, силуэт метнулся ему навстречу, но оба остановились в шаге от того, чтобы переступить разделявший их порог. Он смотрел в лицо стоящего перед ним Леви и не мог поверить своим глазам — тот его видел. — Эрвин… Эрвин! Это правда ты? — командор в миг узнал голос, звавший его все это время. И не понимал только одного — как он мог не узнавать его раньше. — Леви! Это я, — тихо ответил он, сам вздрогнув при звуке своего голоса. В том месте, где он теперь находился, ему ни разу не удавалось произнести ни слова, сколько он не пытался. Впервые получилось лишь сейчас, когда он взглянул в ошарашенное бледное лицо, такое знакомое, такое дорогое и долгожданное. — Неужели я наконец-то… — растерянно пробормотал Леви, блуждая неверящими влажными глазами по лицу командора, — Я так тосковал по тебе. Без тебя жизнь была невыносимой, — сказал он искренне и прямо, как не говорил прежде. — Я знаю, я слышал тебя. Лишь твой голос спасал меня от постоянной гибели в этой кромешной тьме, — Смит протянул к нему руку, чувствуя, что ещё немного, и кошмар закончится, — Я все понял, Леви, я тебя… — Что это? Черт возьми, что это такое? — признание командора прервал полный паники возглас капитана, прижимавшего руку к своей груди. На его рубашке начало проступать пятно крови, половина лица зияла открытой раной, на второй руке, протянутой навстречу Смиту, вместо двух пальцев была кровавое месиво. Он начал отдаляться, — Эрвин! Эрвин, прости! Я ещё не исполнил обещания, — услышал командующий, беззвучно выкрикивая имя капитана и безуспешно пытаясь кинуться за ним, и дверь захлопнулась, оставив его в непроглядном мраке. Перед беспомощным, опустошенным и вновь бесконечно одиноким Эрвином опять предстал его кабинет. Голос Леви, дающий командору передышку в нескончаемых мучениях, стал звучать чаще. Он говорил, что видел его, слышал его, и теперь знает, что тот ждёт его. Обещал, что придет скоро, что его держит лишь данная ему клятва. Просил потерпеть ещё чуть-чуть, и он будет рядом снова, навсегда. Что это единственное, чего он когда-либо хотел, хоть никогда и не признавался в том, насколько Эрвин ему дорог. Однажды голос зазвучал особенно громко, даже почти без той скорби, что была в нем всегда. Он сообщил, что приказ выполнен, что до их встречи остается немного. Но после этих слов командор перестал его слышать. Он остался метаться один в этом замкнутом круге из двух ненавистных локаций — командорского кабинета и мира за стенами. В первом он обрекал людей на смерть, во втором — умирал раз за разом с каждым своим человеком. Леви перестал звать его, надежды больше не было. Только бесконечная адская мука, только полное опустошение. Оказавшись в своём кабинете в ночь перед последней вылазкой, он ждал появления тех, кто погибнет в Сигансине, но вместо почти всего Разведкорпуса, за исключением нескольких выживших, к нему пришёл только Леви. И, глядя на то, как капитан уговорами и угрозами убеждает его остаться за стенами, Эрвин вновь начал задыхаться. Он смотрел в прежде всегда спокойное лицо с обычно непроницаемым взглядом и видел сейчас отчётливо и мольбу, и страдание, и страх за него, командующего, и безграничное отчаяние, когда тот отказывался прислушаться к нему. Смит смотрел на себя самого, упрямого, неслышащего, отстраненного, и тщетно пытался докричаться до этого непроходимого идиота, донести до него — не говори сейчас про долг, не спорь, не настаивай, лучше посмотри внимательно, кто перед тобой, увидь же наконец, что в душе этого человека, и кто он для тебя на самом деле. Но с губ Эрвина не сорвалось ни звука, он лишь царапал свое сдавленное удушьем горло и наблюдал за тем, как, ничего не добившись, Леви покидает кабинет, напоследок хлопнув дверью. Он ожидал, что павшие в Сигансине явятся теперь, но этого не произошло. В следующее мгновение он оказался у самой стены, в последний час своей жизни, в последнем разговоре с тем, кому не сказал главного. Вот Леви стоит перед ним на одном колене, смотрит в лицо, говорит, чтобы командор оставил свою мечту и умер, а у самого в глазах — океан отчаяния, мука глубже и сильнее, чем Эрвин испытал за всю ту вечность, что провел во тьме. И вот он, продолжая страдать от удушья, видит, как глупый слепой командор улыбается и говорит «Спасибо, Леви» вместо того, чтобы услышать свое сердце и высказать то, что так необходимо знать им обоим. А потом Эрвин лежит на крыше одного из уцелевших в Сигансине домов, не понимая, что происходит — почему он не наблюдает со стороны, а будто переживает это вновь. Только не чувствует той боли, что тогда, не слышит споров насчёт того, кому должна достаться инъекция. И… не отнимает руку, когда Леви касается его, чтобы сделать укол. Вместо этого он распахивает глаза и наконец произносит те слова, что, застряв в горле, душили его все это время. Те слова, что должны были прозвучать еще давно, не говорить которые оказалось для него большим преступлением, чем предательство отца или принятие решений, повлекших за собой гибель стольких разведчиков. «Я люблю тебя, Леви» говорит Эрвин оглушительно громко, и руины Сигансины исчезают вместе с капитаном, так же, как и топкая убийственная тьма, из которой он не рассчитывал выбраться никогда. Смит встаёт и оглядывается, видя, что, хоть вокруг уже не сплошной мрак, но он по-прежнему находится в пустоте. Однако, впереди он замечает дверь и уже скорее по привычке, чем сознательно, идёт к ней. Но, не успев сделать и пары шагов, он замирает на месте, потому что дверь внезапно открывается и в неё влетает Леви, кидаясь ему на шею и повторяя его имя. Эрвин не может поверить в происходящее, нерешительно поднимает руки, обнимая капитана, прижимая его к себе и не зная, что делать дальше и что сказать. Прикосновения такие реалистичные, он не ощущал их целую вечность. Вернее, он не ощущал их никогда, самостоятельно отбирая у себя эту возможность, руководствуясь своим долгом, не видя ничего, кроме своей цели, и не замечая человека, который был рядом и который на самом деле был для него важнее всего остального. — Я люблю тебя, Леви, — наконец говорит он почти шёпотом, наклоняя голову и зарываясь лицом в плечо капитана, вдыхая его запах, ощущая всем телом его тепло. — Эрвин, — отвечает Леви, прижимаясь к нему ещё крепче, несмело поднимая лицо и осторожно прижимаясь сухими губами к шее, подбородку, щеке, — Наконец-то ты понял. Я любил тебя все эти годы, всю свою жизнь. И люблю сейчас. Ещё сильнее, чем прежде, — Смит судорожно вздыхает и целует Леви жадно, искренне, горячо. Намереваясь никогда не разрывать поцелуй, никогда не разжимать объятий. В конце концов, времени больше не существует, и спешить им уже некуда. Но внезапная мысль заставляет его прерваться. — Ты же не… сам? — взяв лицо Леви в свои ладони и пристально глядя ему в глаза, спрашивает он. — Нет, я боялся, что если шагну навстречу сам, то не найду тебя, — смущённо улыбается тот и тянется к его губам снова, — Мне так отомстил какой-то фанатик йегерист, — он смеётся в приоткрытые губы Эрвина, — Знал бы идиот, сколько лет я ждал этого выстрела, — после долгого глубокого поцелуя он высвобождается из объятий цепляющегося за него Смита и берет за руку, увлекая за собой к двери, оставшейся приоткрытой. — Постой, ты уверен? — ежится Эрвин, недоверчиво пожимая плечами. — Я же только оттуда, дурачок, — Леви смеётся вновь, и Смит смотрит на его счастливое лицо, не веря, что прежде не видел на нем и тени улыбки, а сейчас с этих тонких губ срывается смех столь естественно и легко, будто так было всегда, — За тобой пришёл, — говорит он, словно эти слова что-то объясняют. Эрвин послушно идёт за ним. Дверь открывается, и он невольно прикрывает глаза, так ярко в чистом голубом небе светит солнце. Босые ноги щекочет прохладная трава, вокруг слышен щебет птиц, вдалеке, за негустой порослью молодого леса, виднеются белые домики с черепичными крышами, оттуда доносятся радостные голоса и смех. Знакомые голоса. Эрвин смотрит на все это неверящим взглядом и снова прижимает к себе Леви, будто боится, что тот исчезнет в любой момент, что все это — лишь мираж, который сейчас растворится, вновь оставив его во тьме. — Это теперь навсегда, Эрвин, — поняв его без слов, мягко уверяет Леви, развеивая все сомнения одной своей улыбкой, и Смит улыбается в ответ.