Небесная механика

Правда в том, что Сэм сделает для своего брата все, что тот ни попросит. Другая правда в том, что Сэм хочет чего-то и для себя, чего-нибудь большего — и этого Дин не может ему позволить. Сэм просил его: много раз в начале и лишь изредка, робко, проверяя — в эти их времена. Дин отчаянно злился раньше, но гораздо больше пугает, как отчаянно благожелательно он принимает вопросы Сэма сейчас. Никогда на них не отвечая, впрочем. Правда в том, что Дин не попросит. И Сэм так и не знает, чего бы брат мог пожелать. Возможно, Дина устраивает то, что есть у них сейчас. Это тревожит Сэма. Ему все еще грезятся то и дело теплые объятия, дом, смех, нежность. Но он не пойдет дальше, пока Дин тоже не будет способен. Сэм не покинет бункер, не покинет Жизнь — их Жизнь Охотников. Не будет никакой миссис Винчестер, если старший брат Сэма останется один. Дин все еще не может, все еще не способен оторваться от младшего брата. Честно говоря, Сэм тоже, кажется, на это не способен. Но Дин и бункер не покинет. Чудо, их псина — знак, что нечто может измениться. Раньше Дину и в голову бы не пришло подобрать пса. Так Сэму кажется… Казалось поначалу. Но чуда не случилось. Дин ведет себя, словно все так, как должно быть. Словно затишье в активности зла — лишь вынужденный отпуск. А вот Сэм себя все чаще ощущает персонажем школьного театра. Они с Дином как дети — роли знают, старательно играют в них, и даже декорации классные — но что-то не так, не правда. Словно Дин все еще играет в домик с Лизой, или Сэм с Амелией. Роли расписаны, движения фальшивы, картинка удивительно красива — но что-то не так. Забыли ли они, как жить вне круга Апокалипсисов? Но они не знали никогда. Сэм думает — им нужен Апокалипсис. Сейчас. Сэму страшно за Дина. Дин выглядит довольным и счастливым. Сэм чувствует, что брат почти на грани депрессии. Он сам не знает, как, но чувствует. Может, ему мерещится. Сегодня Сэму снилось, что Дин гибнет — по-глупому, случайно — на отвратительно простой охоте. Больше нету Чака, нет сумасшедшего везения Винчестеров. Им нужен Апокалипсис, чтобы хоть как-то продолжать функционировать. Им нужно бы держаться от Охоты дальше. Правда в том, что брат ждет, когда же Сэм уйдет. А Сэм — он собирается. Но он не знает, как забрать его с собой. Дин не пойдет — прицепом, пятым колесом, и как там Кас себя наивно называл? Если бы Кас был рядом… Но Каса нет. Не за кого цепляться, уравновешивая сломанный их гироскоп, который вот сейчас вновь начинает сбоить, в точности как раньше, в самом начале, после Пало-Альто, на самом деле — до, задолго до. Сэм думает. Им нужен Апокалипсис. Им нужны люди, чтобы оставаться в пределах траектории друг друга. Чтобы не оторваться друг от друга, не распасться, не разлететься на куски. Они ведь сохраняют друг друга целыми. Но нужен Апокалипсис, и ангел Божий, и короли Ада, крупные величины, грузные объекты, чтобы помогать им вращаться в их ненайденной, их неустойчивой орбите бесконечным вальсом. Что-то мельче — бабы, нежные верные возлюбленные, даже дети — мало. Сэм вспоминает Бенни. Диновы друзья, те, кого он звал братьями, сводившие с ума его единственного истинного брата порой — да даже это слишком мелкий был масштаб, но все же это помогало им держаться. Сэм не понимает, как это может быть, но это правда. Они не могут один без другого, но всегда, стоит остатся в одиночестве — что-то искрит, ломается, и их расшвыривает по разные стороны. Им нужен Апокалипсис, Руби нужна, Амара, преступная любовь, названный брат, ревность нужна — детская, кислая — вина нужна, беда… Дин часто умирает в его снах. Сэм думает: видения ли? Страхи? Дин у него в руках бледней бумаги, он говорит: горжусь, люблю тебя. Дин наяву радостно уплетает пироги, чешет собаку, смотрит дурацкие фильмы и тратит время на глупости и шелуху, тоня в рутине так, словно боится хоть чуть-чуть замедлиться, задуматься, задаться вопросом… Сэм его как-то вытаскивает попутешествовть — Дин нервничает, суетится, и то отправляет Сэма кадрить дечонок — ерунда какая, то начинает бешено искать дела там, где их точно нет. Сэм быстро утомляется и тянет их домой. Дальше дурацкого местного фестиваля выпечки — никак. Им в самом деле нужен Апокалипсис. Вот только Сэм слишком от них устал. Во сне Дин говорит: я так люблю тебя. Во сне Дин говорит: я отпускаю. Иди, женись, будь счастлив для меня. Во сне Дин говорит почти одно и то же. Но слегка иначе. В одном из снов Дин говорит: прости меня. Это плохой сон, там Дин умирает не быстро и не относительно легко, там ему больно так, что наконец-то страшно, словно им опять обоим меньше тридцати и есть, чего бояться. После этого сна Сэм все же настораживается. Это не Чак, за Чаком Сэм приглядывает. Не грезы — голова, как прежде, после Азазеля, не раскалывается. К тому же, демонская кровь давно не часть системы. Джек? Джек обещал не вмешиваться. Наяву Дин говорит: — Знаешь, я связывался с теми нами, в Бразилии… Пытался. Их, кажется, не существует. Не в этой вселенной. — Для чего? — Сэм спрашивает его, шокированный. — Просто… просто так. Хотел увидеть, как они устроились. Ну понимаешь… эти парни странные. У них все было — отец, деньги, шмотье это дурацкое, чертовы самолеты. Они вообще охотники? Видел их руки? Гладенькие… — Дин помолчал. — И все равно вдвоем, Сэмми. Как мы. Вот только этим и похожи. Это звучит странно. Это звучит столь неуверенно. Двоим из Рио явно не нужно было Апокалипсиса, чтобы быть вдвоем. Потом пришел тот сон. Из тех, где умирает Сэм — немногих. Тот, где Дин кричит, орет, рыдает: «Не надо, не так должно быть, ты же знаешь, Сэмми, это же я должен уйти, я должен отпустить». Где Сэм почти не может говорить, даже почти не слышит, его тело уже в агонии, а Дин хрипит: «не надо, я отпущу, только не уходи». Тот сон, где Дин шепчет: «Прости». Где он целует почти мертвый рот. Где Сэм пытается ему ответить — не из-за того, что хочет этого, а потому, что хочет как-то, как-нибудь утешить просто, потому что брату это необходимо, потому что Сэм для брата все сделает — и все же, все равно, никогда толком не мог дать тому желаемого… Когда Сэм просыпается, сердце гремит в груди и еще слышится волчий вой старшего. Сэм быстро поднимается, идет в комнату Дина — брата нет. Не спит, просто не спит — твердит себе Сэм, и его колотит, так что он шарахается по коридорам, так что он бежит, пока не обнаруживает Дина в военной комнате, угрюмо полирующим ножи. — Сэмми? Ты что? — Кошмар, — говорит Сэм. Глаза Дина смягчаются. — Просто кошмар? Или как раньше? — Просто. Просто. Падает на стул, берет один из ножей Дина, вертит. — Выпьешь? Сэм мотает головой, так же окаменев как там, во сне, пока тело выкручивало болью. Нужен Апокалипсис. Нужна запретная любовь, вина, свобода действий. Нужно что угодно, чтобы они могли все так же оставаться рядом друг с другом, не слишком сближаясь, не слишком отдаляясь. Кто угодно, чтобы оттенять близость, делая — достаточной, пусть не на самом деле, но — в сравнении. Других так близко никогда не подпускали. Стало быть — достаточно. Сэм думает — терять-то что? Он сделает для брата — все, что угодно. Думает — гироскоп сломан, оба ощущают. Проблема в том, что Сэму недостаточно того, что он имеет. Сэм думает — им нужен Апокалипсис. Закрыть ли Врата Ада, спасать ли совершенно им чужого нефелима — но мир в чем виноват-то? Проблема в том, что Дин не скажет, чего хочет. Если сам-то знает. Если еще умеет хотеть, правда, ну. Сэм думает — нужны другие люди. Лишние, неважные. Те, что всегда в итоге умирают. Оплакивал он Эйлин наяву так, как своего брата в любом из своих снов? Проблема в том, что Дин один не может. Да и Сэм, пожалуй. Сэм знает, как устроить Апокалипсис. Их личный конец света, самый страшный и самый неизбежный. Знает, как высвободить все — вину, ревность, желания, прощение и боль. Он поднимается. Обходит стол, входя в пространство брата. Проблема не в охоте. Только в том, что во всех снах Дин будто нарывается. Сэм поднимает Дина. Старший брат смотрит встревоженно. Дин спрашивает: — Сэмми? Сэма прошибает на этом «Сэмми». Не адреналином и не страхом, не отвращением и не отчаянием. Нежностью и похотью. Так странно, он этого не чувствовал… с какого года? Правда со смерти Джессики или же ему кажется? Сэм знает, что все делает неправильно, но все равно — он делает. Целует в губы. Жадно, ладонями обняв лицо, испуганно дрожа, словно мальчишка. Не ответят — знает. Даже если не прав — им нужен Апокалипсис. Что-то, что можно вместе пережить. Неправильное, страшное. И Сэм целует, пока не очнулся старший брат. Нет ничего, что Дин не сделал бы для брата. Кроме того, чтоб просто отпустить. Дин отвечает, чуть растеряно, но мягко, пытаясь успокоить. Продолжает — скорее по инерции, задумавшись. Дин стонет — вероятно, не ожидая сам. Возможно, звезды падают, сдвигаются небесные тела, основы мироздания. Возможно — нет. Возможно, открываются врата в Адскую бездну, или ангелы теряют дом и крылья. Или — нет. Пока еще Сэм этого не знает. Ему страшно. Когда закончится этот безумный поцелуй, станет понятно, что именно он натворил и как это расхлебывать. Только существовать в безвременьи их сломанного, замирающего гироскопа — хуже. Может быть, им пора найти уже орбиту. Иногда ему снится, что Дин погиб, а он живет, старается, долгие годы, мирные, ужасные. Он смог бы это сделать, вытерпеть, во сне как-то справляется. Поцелуй длится вечность уже, кажется. И Дин не отстраняется. И правда в том, что Сэм не хочет быть один. Не хочет отпустить.