Порядок вещей

Каждый вечер он подкатывает коляску к окну и смотрит в широкое окно. У него вид на кладбище, а в доме стоит мертвая тишина. Ривай чувствует, будто время вокруг застывает.

***

Иногда он пытается рисовать. Собрать ускользающие, как вода сквозь пальцы, воспоминания в единую картину. Широкий разлет бровей, тонкие губы, волевой подбородок. Линии выходят кривые, и рука, выводящая их, мелко дрожит. Капрал Леви ненавидел рисовать. Но он любил редкие улыбки Эрвина, его горящие глаза, его искренность и огромное сердце. Он любил низкий голос, привычку засыпать за рабочим столом, пустой рукав формы и умение знать все наперёд. Эрвин был ориентиром, надеждой и уверенностью. И человек, смотрящий на него с бумаги, совсем не похож на Эрвина Смита. Но и он уже не капрал Леви.

***

В тот день, когда он смотрел на изуродованные тела Фарлана и Изабель, Ривай решил, что больше никогда не позволит себе привязываться к людям. В том мире, в котором они тогда жили, смерть поджидала на каждом шагу, а в попытках выжить времени на траур не оставалось. Ривай боялся заводить друзей. Ханджи плевать хотела на это. Она была шумной, болтливой, немного безумной, она могла часами говорить о своих экспериментах, кричала даже во сне, понятия не имела о личном пространстве, и Ривай терпеть не мог, когда она пила из его чашки. Она как бронепоезд пробила его стены и бесцеремонно, уютно устроилась среди ошмётков его сердца, заполняя своей болтовнёй удушливую пустоту. Ханджи была рядом всегда. Сжимала его плечо, когда он хоронил Изабель и Фарлана. Наливала чай и делала вид, что не замечает, как дрожит чашка в побелевших пальцах, когда он потерял свой отряд. Крепко обнимала, когда он вернулся с похорон Эрвина с пустыми глазами и дырой в груди. Ханджи говорила: не держи все в себе, Ривай. Однажды ты захлебнешься в этой боли, если не дашь ей выйти наружу. Утонешь в этом навсегда. Давай. Поговори со мной. И он выбирался на поверхность. В день её похорон стояла ветреная погода. Ривай вдыхал холодный воздух и пытался представить, что бы сказала ему Ханджи сейчас. Поговори со мной.

***

На кладбище теперь бывает много людей. Но их все же намного меньше, чем могил. Серое осеннее небо низко висит над живыми и мертвыми. Он замечает бритую макушку Конни, сидящего перед надгробием. Рядом стоит Кирштайн, с неестественно прямой спиной и руками в карманах форменного кителя. Спрингер что-то преувеличенно весело рассказывает вполголоса, растягивая губы в кривой полуулыбке. Иногда он протягивает руку и вытирает дрожащим пальцем несуществующие пятна с выгравированной надписи. Жан кладёт широкую ладонь на плечо Конни, и в глазах у него пепел. В глазах Конни дождь, который лил в тот день, когда похоронили девочку-охотницу, а на губах все та же кривая улыбка. Ривай неловко подкатывает свою коляску к двум надгробиям, стоящим чуть отдаленнее других. Ровные серые плиты, имя и звание. Когда-то он пообещал себе, что не станет заниматься такой ерундой. Мертвые — мертвы и уже никогда не ответят тебе, сколько ты ни бейся. Вся эта драма для гражданских и сопляков, вроде Конни.  — Здравствуй, очкастая. Просто иногда ему действительно слишком тихо.

***

Он замечает красный шарф ещё издалека. Микаса часто навещает его. Приходит без предупреждения, делает уборку, заваривает чай и садится рядом с ним у окна, держа в тонких пальцах дымящуюся чашку. Все это она делает молча, и Ривай не нарушает эту тишину. Он спрашивает взглядом: как ты? И читает в её глазах ответ так же легко, как и много лет назад. Им никогда не нужны были слова. Лучше бы она умерла с ним, думает Ривай. Нашла покой, ушла в забвение, легла соседними надгробием под старым деревом. Это лучше, чем существовать безликой тенью, тусклым призраком самой себя. И тут же кривит губы в горькой усмешке. А сам-то? Разве он сам не стал призраком? Разве это жизнь? Микаса долгим нечитаемым взглядом смотрит на него, пряча нос глубже в складки старого шарфа. Они вместе молчат о мальчишке, который искал свободу. Молчат о том, как однажды оба лишились права умирать, о пустоте и тишине, о кошмарах и воспоминаниях, которые с каждым днём утекают все дальше. О том, как не нашли себе места в этом новом мире. О том, как научились существовать, но не жить. Микаса уходит, как только сумерки лениво заползают в маленькую комнатку. Тщательно моет чашки, беззвучно раскладывает их на полке и аккуратно прикрывает за собой дверь. Ривай напряжённо смотрит вслед, пока красный шарф не растворяется в темноте.

***

Однажды он не сразу вспоминает, какого цвета были глаза Эрвина. Пришедшая Микаса спокойно убирает осколки чашки и обрывки бумаги и успешно делает вид, что не замечает его прерывистого дыхания.

***

Наступает зима. Армин протягивает ему чашку и садится напротив, аккуратно складывая руки на коленях. Он стал ещё выше, а светлые волосы наоборот короче. Ривай вдруг вспоминает, что когда-то очень давно Арлерта вполне успешно подсунули похитителям вместо Хистории. В той жизни все было просто и понятно. Был враг, была цель, было задание. Капрал Леви никогда не был тем, кто терзался философскими вопросами о своём назначении и смысле жизни. Времени не было, да и сил не хватало. Но у него был командор, которому он верил больше, чем себе самому. В той жизни было легко. Нужно было просто следовать за Эрвином Смитом, а это капрал Леви умел лучше всего. Армин смотрит на него с теплотой и грустью, и он вспоминает день, когда своими руками отдал жизнь Эрвина этому мальчишке. Без сожалений. Спустя столько лет это уже звучит, как мантра. Он ведь похож на Эрвина, этот Армин. Или нет?  — В нашу первую встречу я немного испугался его, — вдруг говорит Арлерт, глядя в окно. — Он казался мне таким высоким и суровым. Ривай слегка поворачивает к нему голову.  — А потом я услышал его голос и понял, что буду идти до конца, если он мне прикажет. Что любой из нас теперь готов отдать свою жизнь за Разведкорпус, — Армин смотрит ему в глаза. — Вы совершили ошибку тогда, в Шиганшине.  — Я никогда не сожалел о том, что выбрал тебя, — собственный голос кажется слишком тихим.  — Зато я сожалею. Он сверлит Армина долгим тяжелым взглядом. Но тот даже не дергается, открыто смотрит в ответ немигающими голубыми глазами.  — Ты должен был жить, — говорит Ривай. Армин приподнимает уголки тонких губ, и в глазах у него пустота.  — А разве это жизнь, капрал? За окном беззвучно падает первый снег.

***

Девчонка слишком шумная, настырная и наглая. Упёртая соплячка пятнадцать минут тарабанила в дверь дома Аккермана, пока Ривай рывком не распахивает дверь, впуская холодный весенний ветер и едва не прибив нахалку. Худой мальчик испуганно подхватывает взвизгнувшую подружку и бормочет извинения.  — Вы охренели? — спокойно спрашивает Ривай. Девчонка откидывает со лба каштановую прядь и отталкивает руки мальчишки.  — Расскажите.  — Что? Правила хорошего тона?  — Нет, расскажите про Разведкорпус, — голос уверенный, а вот в глазах плохо скрываемый страх. — Микаса сказала, что вы — сильнейший солдат человечества, и убили больше всех дем… титанов. Расскажите, — повторяет она с нажимом.  — Я тебе не добрый дедушка, чтобы травить байки о прошлом. Проваливай, — Ривай почти захлопывает дверь, но в проем в последний момент влезает детская нога. Глотка у этой идиотки что надо, думает он, морщась от пронзительного крика. Бледный спутник снова привычно подхватывает девчонку и пытается оттащить подальше, но та вырывается, цепляет пальцами дверь, снова распахивая ее, и практически падает на колени перед коляской Аккермана.  — Расскажите. Прошу вас. У неё растрепанные каштановые волосы и огромные карие глаза, в которых горит упрямство, переходящее в упёртость. Когда-то очень-очень давно, в другой жизни, он смотрел в такие же глаза. Ривай переводит взгляд на спутника. Высокий, с мягкими чертами лица, белокурыми волосами и тихим голосом. Он извиняется за свою подружку, за причинённые неудобства, шум и вообще мы уже уходим, сэр, простите ещё раз. Конечно, думает Ривай. Куда же без Фарлана. Он разворачивает коляску и уезжает в комнату.  — Обувь снимайте. И закройте наконец эту чёртову дверь.

***

Фалько мягко подкатывает его коляску к двум надгробиям и аккуратно усаживается рядом. Габи падает на траву не так изящно, но тут же прижимается щекой к колену Ривая и жадно вчитывается в скупые надписи.  — Это он да? — она щурится под летним солнцем. — Это тот самый Эрвин?  — И госпожа Ханджи, — кивает Фалько. Габи переводит взгляд и долго смотрит куда-то вдаль, слегка сжимая кулаки.  — Он бы смог, да? — голос у неё непривычно тихий. — Эрвин Смит. Он бы смог что-то придумать. Сделать так, чтобы… чтобы смертей было меньше. Правда ведь, сэр?  — Не знаю. Может да, а может и нет, — Ривай смотрит на знакомые до боли буквы. — Никогда не мог угадать, что он планирует.  — Госпожа Пик тоже такая, — Габи толкает друга в плечо. — Правда, Фалько?  — Правда, — тепло улыбается мальчик. — Она бы понравилась господину Эрвину. Габи поднимает голову и поворачивается к Аккерману:  — А я бы понравилась Эрвину Смиту, капрал Леви? В её глазах плещется надежда и летнее небо.  — Может быть. И я не капрал, запомни уже. Девчонка расплывается в довольной улыбке и по-детски фыркает.  — Дедушка Ривай, — бормочет она и тут же получает лёгкий подзатыльник. — Ай! Шучу же. Фалько отворачивается, пряча улыбку. Уже покидая кладбище, Ривай замечает знакомую бритую макушку. Конни привычно сидит перед надгробием, но лицо у него уже спокойное, а в движениях нет резкости и отчаяния. Время и вправду идёт. Он указывает Габи рукой на Спрингера и кивает головой. Та вскидывает на него испуганные глазища и прижимается к плечу Фалько, мотая головой.  — Не пойду.  — Это приказ.  — Вы не капрал.  — А ты трусиха. С тех пор, как он впустил их в дом холодным весенним утром, Ривай успел неплохо их узнать. Стерпеть такое заявление на глазах у Фалько — выше сил упрямой девчонки. Она шагает на негнущихся ногах, крепко сжимая кулаки, а пацан еле сдерживает себя, чтобы не пойти за ней. Ну вылитый Чёрч, думает он. На лице Конни мелькает недоумение, затем узнавание, пробегает тень, которая оседает в его глазах. Габи смотрит себе под ноги, но говорит она твёрдо. Спрингер медленно поднимается на ноги, возвышаясь над хрупкой фигуркой, и Фалько буквально рвётся к ним, но Ривай останавливает его одним взмахом руки.  — Не надо. Конни подходит к Габи, наклоняется к ней и аккуратно прижимает к себе. Я не виню тебя, читает по его губам. Всхлипы Габи слышно даже отсюда. Ривай оглядывается на могилу Эрвина. Да. Она бы ему понравилась.

***

Долгими осенними вечерами они сидят у камина. Габи уже привычно прижимается щекой к его колену и слушает Фалько, которого общими усилиями заставили читать вслух. Читают все: книги, старые письма, газеты. Габи перебивает, задаёт вопросы, получает воспитательные щелчки, надувается и уже через секунду снова перебивает. Фалько привычно прячет улыбку. Иногда приходят Жан и Конни. Габи робко кивает им и всегда удивляется, когда Конни тепло улыбается ей в ответ. Однажды Ривай спрашивает:  — Как Армин? Конни делает вид, что не слышит, а Жан только качает головой. По крыше барабанит дождь, и Габи кричит, что чай готов.

***

Он смотрит в окно. Снег искрится в холодном зимнем небе и беззвучно ложится на землю. Время идёт, думает Ривай. Он думает об Эрвине, который дал ему смысл и веру, а потом ушёл, оставив только привкус пепла и пустоту. Он думает о Ханджи, которая не дожила совсем чуть-чуть до долгожданного мира и ушла, оставив только тишину. Леви думает об Эрене Йегере, который ушёл, забрав с собой друзей, и оставил лишь их тени. Думает о Микасе и Армине, которые получили слишком сильный удар, чтобы оправиться. Он думает о капрале Леви, который застрял в воспоминаниях о прошлом, в горечи потерь и шепоте сожалений. Капрале Леви, который не нашёл себе места в новом мире, не научился жить в нем и смотреть, не оглядываясь. Дверь приоткрывается, и в проем пролезает голова Габи.  — Ривай? Конни ждёт нас на ужин. Уже пора.  — Пора, — кивает Ривай. Время идёт.